Джереми выудил уже довольно потрепанный листок бумаги и сверился с ним.

– Три месяца плюс-минус неделя.

– А после них?

– Религиозные фанатики. – Он скривился. – Думаю, ваша мать не была религиозна?

– Нехристь она была.

– Это все было так давно.

– М-м, – сказал я. – Почему бы нам не попробовать что-нибудь еще? Почему не опубликовать снимок Аманды в «Коне и Псе» и не спросить, не опознает ли кто конюшню. Такие сооружения, наверное, до сих пор стоят и выглядят как тогда.

– А разве достаточно большая фотография не будет слишком дорого стоить?

– По сравнению с частными детективами – нет, – подумал я. – Думаю, «Конь и Пес» берет деньги за место, а не за то, что вы там расположите. Фото стоит не больше, чем слова. Стало быть, я смогу сделать хороший и резкий черно-белый снимок Аманды… по крайней мере, посмотрим.

Он вздохнул.

– Ладно. Но я вижу, что окончательные затраты на этот розыск превысят наследство.

Я глянул на него.

– А насколько богата… моя бабка?

– Насколько я знаю, она, может, и разорилась. Она невероятно скрытна. Наверное, у ее бухгалтера есть на этот счет какие-нибудь идеи, но он делает из скряги сентиментальную личность.

Мы добрались до Сент-Олбанса, объехали частную лечебницу, и, пока Джереми читал старые номера «Леди» в приемной, я разговаривал наверху с умирающей старухой.

Когда я вошел в комнату, она сидела среди подушек и смотрела на меня. Суровое сильное лицо и сейчас было полно упрямства и жизни, глаза смотрели все так же жестко. Она не сказала ни «привет», ни «добрый вечер», а только «ты ее нашел?».

– Нет.

Она поджала губы.

– А ты пытался?

– И да и нет.

– Что это значит?

– Это значит, что я трачу на ее поиски часть своего свободного времени, но не всю жизнь.

Глаза ее сузились. Она зло воззрилась на меня, я тут же сел в кресло для посетителей и ответил ей таким же взглядом.

– Я ездил к вашему сыну, – сказал я.

На мгновение на ее лице проявилась смесь откровенного гнева и отвращения, и я с удивлением понял всю силу ее разочарования. Но потом она овладела собой. Я уже понял, что неженатый и бездетный сын лишил ее не столько невестки и внуков, которых она могла бы так или иначе тиранить, а ее продолжения. Но я понимал и то, что поиски Аманды – это от одержимости, а не в пику кому-либо.

– Вы хотите, чтобы ваши гены продолжали жить, – медленно проговорил я. – Этого вы хотите?

– Иначе смерть бессмысленна.

Я подумал, что и жизнь сама по себе достаточно бессмысленна, но не сказал этого. Кто-то просыпается, делает, что может, а затем умирает. Возможно, она была на самом деле права в том, что смысл жизни – продолжать род. Люди живут в поколениях потомков.

– Нравится вам это или нет, – сказал я, – но ваши гены могут продолжить жизнь через меня.

Эта идея по-прежнему не приносила ей удовольствия. На челюстях ее вздулись желваки, и наконец она произнесла злым голосом:

– Этот сопляк адвокат думает, что я должна рассказать тебе, кто был твой отец.

Я тут же встал, не в силах сохранять спокойствие. Да, я узнаю это, но только не сейчас. Мне захотелось убежать. Убежать из этой комнаты, не слушать. Я нервничал так, как не психовал уже много лет, во рту было противно и сухо.

– Разве ты не хочешь узнать? – вопросила она.

– Нет.

– Боишься? – презрительно ухмыльнулась она.

Я просто стоял, не отвечая. Я и хотел, и не хотел узнать, боялся и не боялся – в голове была сплошная каша.

– Я возненавидела твоего отца еще до твоего рождения, – резко проговорила она. – Я даже и сейчас едва могу на тебя смотреть, потому что ты на него похож… похож на него в твоем возрасте. Стройный… мужественный… такие же глаза.

Я сглотнул комок и ждал в полнейшем оцепенении.

– Я любила его, – она чуть ли не выплевывала слова, будто они сами по себе оскорбляли ее. – Я безумно любила его. Ему было тридцать, мне сорок четыре. Я уже пять лет как овдовела… я была одинока. И вот он появился. Он жил со мной… мы собирались пожениться. Я обожала его. Я была глупой…

Она замолчала. На самом деле незачем было продолжать. Все остальное я уже понял. Наконец стала понятна та ненависть, которую она испытывала ко мне все эти годы. Так просто объяснить… и понять… и простить. Вопреки всему я ощутил неожиданную жалость к своей бабке.

Я сделал глубокий вдох.

– Он еще жив?

– Не знаю. С тех пор я не говорила с ним и ничего о нем не слышала.

– А… как его звали?

Она смотрела мне прямо в лицо. Ее упорная ненависть не уменьшилась ни на йоту.