– Уверен.

Я вынул маленький блокнот и фломастер.

– Пишите, – сказал я. – Имя вашего поставщика.

– Не сейчас, – заколебался было он.

– Почему нет? – спокойно спросил я. – Покончим с этим. Садитесь.

Он сел за один из своих хромированно-стеклянных кофейных столиков в совершенном оцепенении. Он написал в блокноте имя и адрес.

– Подпишите, – мимоходом сказал я.

– Подписать…

– Конечно. Ваше имя.

Он написал: Лэнс Киншип. А затем, ниже, с росчерком, добавил: кинорежиссер.

– Прекрасно, – ровно произнес я. Взял блокнот, прочел то, что он написал. Иностранная фамилия. Лондонский адрес. Одно щупальце под топором.

Я сунул в карман документик, который в следующем году снова заставит его покрыться испариной… и еще через год, и еще. Этот документ я засниму и спрячу.

– Все? – оцепенело выдавил он.

– Пока все, – кивнул я.

Он не встал, когда я ушел от него. Так и остался сидеть на своем черном лакированном стуле в футболке и белых брюках, ошеломленный, онемевший, уставившись в никуда.

Ничего, самоуверенность к нему вернется. К этим квазитворческим личностям она всегда возвращается.

Я вышел на улицу, туда, где ждали меня Клэр и Джереми, и немного постоял на морозном воздухе, прежде чем сесть в машину.

«Жизнь большинства людей, – думал я, – не касается глобальных вопросов, а состоит только из решения насущных проблем. Она не касается великих задач спасения человечества – только создания порядка в одном каком-нибудь месте, в малых делах контроля и поддержания равновесия».

Ни моя жизнь, ни жизнь Джорджа Миллеса никогда не решали судеб наций, но наши действия могут изменить жизнь отдельных людей, и мы это сделали.

Та неприязнь, которую я испытывал к нему живому, была несовместима с тем расположением, которое я испытывал теперь к нему мертвому. Я понял его мысли, его намерения, познал его веру. Я разрешил его загадки. Я выстрелил из его ружья.

Я сел в машину.

– Все в порядке? – спросила Клэр.

– Да, – ответил я.