И решили они тогда со всеми дворовыми, домовыми и буканаями заплести лес, чтобы нечистая сила из него выйти не могла, но не успели. На четвертый год пропало все. Не осталось ни одной постройки, ни одного человека, ни одного животного. Только прекрасный луг, на котором как будто и вовсе никогда никто и не жил. Вместе с поселением пропали лешие, водяные, берегини,[10] луговики. В общем, все, кроме охранительных духов поселения. Буканай с сотоварищами продолжали заплетать лес в надежде, что все вернется. И правда, раз в триста лет, на праздник Комоедицы, проявляется поселение назад. Две недели идет праздник, а потом опять все исчезает. Духи же пройти за околицу не могут. Не пускает их сила могучая. Вот уже девять раз такое происходило, скоро десятый будет. Лес почти полностью заплетен на всю глубину. Давно уже ушли в утробу богини-матери все товарищи нашего буканая. И только он один по непонятной причине задержался здесь. Высморкавшись в бороду, существо посмотрело на меня заплаканными глазами:

— Вот и остался я здесь один-одинешенек — и уйти не могу, и оставаться не в силах. Может, хоть вы со мной поживете? — И он с надеждой заглянул мне в глаза. — А я за птичкой вашей присматривать буду и котомочку беречь.

Саквояж, услышав про «котомочку», возмущенно открыл рот. И мне ничего не оставалось делать, как прервать готовый хлынуть поток красноречия обидным пинком. Савва Юльевич нахохлился и закрыл глаз. Мысль о том, чтобы остаться здесь, внушала ужас. Поэтому, как ни жалко было несчастное одинокое существо, пришлось отказаться и попросить проводить нас к стенке с лазом в мой мир. На что буканай опечаленно покачал головой:

— Если родовой камень не указал вам дорогу, значит, не угодно это богам. Да и вход в лес я уже затворил до следующего года. И нет на то моей силы, чтобы открыть его сейчас.

И с таким убеждением это было произнесено, что сразу стало ясно: просьбы ни к чему не приведут.

— А может, вы тогда подскажете, где здесь могут еще люди быть?

— Раньше жили везде люди, как не жить, а сейчас… — Буканай покачал головой. — Сюда уж, почитай, три тыщи лет никто не ходит, а уж что творится за речкой, я и сказать не могу. Нельзя нам без приглашения Хозяев покидать родные места. Раньше, говаривали, был на востоке большой град, где чудознатцы жили, но когда это было…

Существо махнуло рукой, показывая всю ненадегу столь древних сведений.

Значит, на восток… Это направление было нисколько не хуже и не лучше, чем другие. Так что пойдем туда.

Потешив до утра нашего гостеприимного хозяина разговорами и оставив напоследок свежесаквояжных пирогов, с первыми лучами солнца мы тронулись в путь. К нашей компании решил, наконец, присоединиться и Птах. Правда, видимо вволю обожравшись сусликами, сделал это странным образом — убедившись, что я на него смотрю, сел на траву и пропал.

— О! Наш-то спать намылился, — прокомментировал сие действо Савва Юльич, — завод кончился.

Если вы думаете, что в густой траве легко отыскать часы, попробуйте сами. Я же точно решила, что, когда в следующий раз увижу эти нахальные глаза, мало любителю орангутангов не покажется. Проползав минут десять, я нашла нашего гордого птица и мстительно сунула его в саквояж. Вот когда захочу, тогда и заведу, в следующий раз знать будет, где отключаться.

— Крута! — уже с ноткой уважения крякнул кожаный болтун, покосившись на меня.

Шагать по открытому, прогреваемому солнцем пространству было приятно. Жаль, недолго. Потому что мы подошли к речке. Речка-то была, а вот моста никакого не наблюдалось. Да и глупо было бы надеяться, что поселение вместе с домами сквозануло, а вот мост стоит здесь три тысячи лет и ждет меня с одной лишь целью — ласково проводить на другой берег. На наличие брода тоже ничто не указывало. Я сунула в воду руку и заскучала. Вода была не просто холодной — она была нереально ледяной. Откуда могла течь настолько студеная водица, когда никаких снежных завалов и гор близко не просматривалось? Загадка! Идти вдоль берега тоже не очень-то тянуло. Судя по солнцу, восток был аккурат перпендикулярно реке. Я посмотрела на саквояж, саквояж кротко глянул на меня.

— А скажите-ка мне, многоуважаемый Савва Юльевич, не хранится ли в вашей волшебной глубине какого-нибудь плавсредства?

— Плавсредство? — Было видно, что он не на шутку озадачен. — А что это такое?

— Ну что-то типа лодки.

— Нет, ну ты, деука, даешь! Сама подумай, как бы она в меня влезла-то?

И то правда… Я опять задумалась.

— А если резиновая?

— Лежала во мне как-то газетка с описанием этого изобретения фирмы «Макинтош», — подумав какое-то время, задумчиво произнес он, — но я такого никогда не носил. Я так-то могу производить только то, что однажды во мне побывало или рядом полежало.

— Но, может, в тебе побывало хоть что-нибудь, с помощью чего можно было бы перебраться через речку? — решила не сдаваться я.

— Ну, может, и побывало… Дать?

Утопить бы эту кожаную сволочь!

— Дай.

Саквояж распахнулся, и я увидела нечто резиновое черного цвета. Достала, развернула и не поверила своим глазам. Представьте себе маленькую резиновую лодку, к днищу которой приклеены высокие резиновые сапоги с резиновыми же лопастями на них. И от лодки идут какие-то ремешки непонятного назначения.