– Но есть мисс Эйр, — промолвила Молли, бледнея от усиливающегося неопределенного предчувствия того, что должно случиться. — Дорогая мисс Эйр, мне не нужен никто, кроме нее и тебя.

– Все же бывают такие времена, как сейчас, когда мисс Эйр не может быть с тобой. Она живет не с нами, у нее есть другие обязанности. Некоторое время я находился в большом затруднении, но, наконец, я предпринял шаг, который, надеюсь, сделает нас обоих счастливее.

– Ты снова собираешься жениться, — помогая ему, произнесла она тихим, бесстрастным голосом, мягко вынимая свою руку.

– Да. На миссис Киркпатрик… ты помнишь ее? В Тауэрсе ее зовут Клэр. Вспомни, как добра она была к тебе в тот день, когда тебя там забыли.

Молли не ответила. Она не могла подобрать слов для ответа. Она боялась вымолвить слово, чтобы чувство гнева, неприязни, возмущения — то, что накипело в ее душе — не нашло выход в слезах, криках, или что еще хуже в неистовых словах, которые никогда не забудутся. Словно кусок твердого грунта, на котором она стояла, откололся от края, и она падала в бескрайнюю пучину одна.

Мистер Гибсон заметил, что молчание было неестественным, и почти угадал его причину. Но он знал, что ей нужно дать время примириться с этой мыслью, и все еще верил, что этот шаг послужит ее возможному счастью. Кроме того, он чувствовал облегчение, что тайна раскрыта, и признание, которого он так опасался последние двадцать четыре часа, сделано. Он продолжал повторять все свои резоны для заключения этого брака — он уже знал их наизусть. — Она подходит мне по возрасту. Я не знаю точно, сколько ей лет, должно быть, около сорока. Мне бы не хотелось жениться на ком-нибудь помоложе. Ее глубоко уважают лорд и леди Камнор и их семья, что само по себе достоинство. У нее очень приятные и изысканные манеры… конечно, от общества, в котором она вращалась… а ты и я, гусенок, привыкли быть немного бесцеремонными, поэтому сейчас мы должны совершенствовать наши манеры.

Она ни слова не ответила на этот шутливый тон. Он продолжил:

– Она умеет вести дом… и экономна к тому же… поскольку в последние годы у нее была школа в Эшкоме и ей приходилось устраивать дела большого семейства. И последнее, но не менее важное, у нее есть дочь… примерно твоего возраста, Молли… которая, конечно, приедет жить с нами и станет прекрасной компаньонкой… сестрой… тебе. Молли по-прежнему молчала. Наконец, она произнесла:

– Поэтому меня отослали из дома, чтобы все можно было тихо устроить в мое отсутствие?

Она говорила с горечью в сердце, но эффект, произведенный этими словами, вывел ее из притворной безучастности. Мистер Гибсон вскочил и быстро вышел из комнаты, что-то бормоча про себя… она не слышала, что именно, хотя бежала за ним через темные каменные коридоры, к ярко освещенному двору, к конюшне.

– О, папа, папа…я не в себе… я не знаю, что сказать об этом отвратительном… противном…

Он вывел лошадь во двор. Она не знала, слышал ли он ее слова. Сев на лошадь, мистер Гибсон обернулся и мрачно посмотрел на нее:

– Думаю, что для нас обоих будет лучше, если я сейчас уеду. Мы можем наговорить друг другу слов, которые будет трудно забыть. Мы оба сейчас взволнованы. Завтра мы успокоимся. Подумав об этом, ты увидишь, что главный… самый важный мотив, я имею в виду… это твое благо. Ты можешь рассказать миссис Хэмли… я имею в виду, рассказала бы ей сама. Я снова приеду завтра. Прощай, Молли.

Уже прошло много времени, как мистер Гибсон уехал, уже давно затих стук копыт его лошади по округлым камням вымощенной дороги за соседними лугами, а Молли все еще стояла там и затуманившимся взором вглядывалась в даль, где скрылся ее отец. Казалось, что ее дыхание остановилось, только два или три раза за долгое время она издала жалобный вздох, который перерос в рыдания. Наконец, Молли повернулась, но не могла пойти домой, не могла рассказать миссис Хэмли, не могла забыть, как ее отец смотрел на нее, говорил с ней… и покинул ее.

Молли вышла через боковую дверь — этим путем пользовались садовники, когда носили навоз в сад — и тропа, к которой вела эта дверь, была скрыта от глаз кустарниками и зелеными, раскидистыми деревьями. Никто не узнает, что с ней случилось, и никто не будет тревожиться, с неблагодарностью несчастного думала девушка. У миссис Хэмли был муж, дети, свои личные, домашние интересы, она была очень милой и доброй, но в сердце Молли поселилась глубокая печаль, в которую не мог вмешиваться чужой. Она быстро пошла к месту, которое выбрала для себя — к скамье, окруженной пониклыми ветвями плакучего ясеня, что стояла на длинной, широкой прогулочной террасе с другой стороны дерева, возвышавшегося над живописным склоном. Тропинка, по всей видимости, была проложена для того, чтобы открыть обзор на этот солнечный, приятный пейзаж с деревьями и шпилем церкви, несколькими старыми коттеджами с красными черепичными крышами и багровым куском вспаханной земли на дальнем холме. В былые времена, когда огромная семья Хэмли проживала в особняке, дамы в кринолинах и джентльмены в париках, со шпагами на боку прогуливались по широкой террасе. Сквайр и его сыновья, возможно, пересекали ее, проходя к маленькой калитке, что вела к дальним лугам, но здесь никто не бродил. Молли даже подумала, что никто кроме нее не знает о скрытой под ясенем скамье, поскольку садовников нанимали не больше, чем требовалось для того, чтобы содержать в надлежащем порядке огороды и ту часть сада, которая виднелась из окна.

Когда Молли добралась до скамейки, она больше не могла сдерживать горе. Ее отец снова собирается жениться, он рассердился на нее, а она поступила очень плохо — он уехал разгневанный, она потеряла его любовь, он собирается жениться… вдали от нее… вдали от своего ребенка — своей маленькой дочери… забыв ее дорогую, любимую маму. Так она плакала и терзалась, пока не выбилась из сил, затем затихла на некоторое время, набираясь сил, чтобы разразиться новым потоком рыданий. Молли бросилась на траву — этот природный трон для неистового горя — и прислонилась к старой, поросшей мхом скамье, временами пряча лицо в ладонях, временами сжимая их вместе, словно крепкое, болезненное сжатие пальцев могло заглушить душевные страдания.