— Наше время! — многозначительно поправил тогда кто-то из «национальной элиты».

И в самом деле — наше?

Может быть, нынче и время-то стало — свое для каждого, оно не объединяет нас больше общим порывом во имя великой цели, постепенно мы перестаем в себе ощущать слабые позывы некогда мощного на Руси, спасительного в трудные времена артельного духа, и друг около друга нас удерживает уже не крепкое когда-то, верное товарищество — лишь память о нем?

Приезжай, писал он мне из Алжира, где строил тогда на побережье крупнейшую в Африке теплоэлектроцентраль. Выберем время, и на трех «мерседесах» вырвемся с главными спецами, тоже сибиряками, за тысячу километров, в Сахару, будем стоять под крупными, они здесь другие, звездами, слушать, как шуршит раскаленный песок и вспоминать нашу поземку, наш навсегда поселившийся в душе снеговей… Почему, и правда что, тогда не поехал?!

Нынче, после долгих месяцев предательских неудач и тяжелых болезней упрямый друг мой, как подлечившийся в камышах подранок, снова поднимается на крыло… Даст Бог?

Размышляя в очередной раз о нем и о тех, кто сидел тогда с нами, задумчиво притихнув, за щедрым столом, в старой записной книжке нахожу несколько строчек, которые вот уже столько лет не перестают меня волновать и заставляют остро печалиться… «Потому что при объединении людей духом своим происходит такое же явление, как в стае птиц, когда птица стаи становится выносливей на несколько порядков, в три раза выше ее реакция. У стаи птиц появляется сверхволя, сверхсознание, сверхзащита, благодаря которым они преодолевают многие тысячи километров. Они становятся неуязвимыми для хищников, даже могут спать внутри стаи и высыпаться гораздо быстрее.»

Не о ней ли эти строчки? Не о национальной элите?

И с другой, куда более горькой усмешкой думаю опять: а что, есть такая?

Есть?!

Была?

Хоть когда-нибудь будет ли?!

Теперь уж не помню, зачем мне понадобилось в каталоге Национальной библиотеки — само собой, бывшей «Ленинки» — отыскивать собственные книги, но обнаружил вдруг, их там нет… ну, как не было!

Но ведь были?!

В каталог, правда, несколько лет уже не заглядывал: давно, слава Богу, миновала пора писательского тщеславия.

Это в пору, когда ходил в сибирских «молодых-начинающих», как священнодействие было: в каждый приезд в Москву непременно заскочить в главную, значит, библиотеку страны, по широкой мраморной лестнице подняться на просторный балкон с привычными глазу и дорогими сердцу балюстрадами, в открытом справочном зале, высоком и гулком, нырнуть в хорошо знакомый проход между старыми деревянными шкафами с рядами литер на ящичках каталога, найти среди них заветный, и не обязательно вытащить и присесть с ним за один из столов неподалеку — хотя бы так, стоя, перебрать нанизанные на металлическом штыре карточки с таким же, как у тебя фамилиями, чтобы над заголовками книг увидать, наконец, и свои имя-отчество…

Сперва была одна-единственная жалкая карточка с ними… Две потом. Три, наконец. Четыре…

Как медленно они пополнялись!

И сколь многое тогда значили.

Но вот пошло живей вроде бы, уже десяток книг на счету, уже полтора, и как у всякого с еще неопытной душой, но уже с сознанием собственной значимости человека почти сокровенное таинство потихоньку стало превращаться в привычный ритуал: по каким бы делам ни прилетел из своего Новокузнецка в Белокаменную, как долго бы потом дружеское застолье в Доме литераторов ни продлилось, все равно выкроишь минуту, чтобы завернуть в библиотеку… Не без некоторого, конечно же, пижонства достанешь из кармана год от года аккуратно продляемый билет, вместе с крошечным «читательским листком» протянешь симпатичной милицейской сержантше и через ступеньку помчишься наверх, выхватишь из деревянного шкафа свой ящичек, замрешь над ним, будто Кащей над сундуком со златом-серебром: вот оно все тут, вот оно!..

И еще прибавилось, и еще… прав Гена Емельянов, Геннаша, внушавший мне за стаканом — как истинный сибиряк, он, правда, делал ударение на последнем слоге — за стаканом, — что мы с ним — два классика на всю-то матушку Сибирь: «Да, старичок Гарюша, да — ну, назови мне кого-нибудь еще — все жалкие и ничтожные личности, все — щенки!..»

Я пытался, не очень правда настойчиво, возражать: мол, не гони картину, шеф!.. Признайся: так ведь и не прочитал Олега Куваева, а? А там ведь в Магадане есть еще такой — Альберт Мифтахутдинов… да что Магадан — рядом с нашей Кузней, в Барнауле лесник живет… может, егерь, не в этом дело, главное — какие рассказы пишет! Евгений Гущин.

Припоминал, как в самолете, в котором в Вешенскую, на встречу с Шолоховым летела большая делегация молодых писателей, оказался рядом с восходящей тогда звездой — Геннадием Машкиным и по привычке, перенятой как раз у Емельянова, у старшего друга и наставника, тут же и понес землячков его, иркутян. Всех. Скопом. Тем более, что он тоже тогда в Иркутске жил, Скоп. Но начал я не с него. Мол, Шугаев?.. «Бегу и возвращаюсь»?.. Это куда же, мол, ему на фиг бежать приспичило и зачем ему на фиг возвращаться?.. И сидел бы там, куда забежал!