В прохладном зальчике тещиного дома с нехитрым его, с послевоенных лет сохранившимся убранством, подальше, как полагается, от дверей, в „красном углу“ — жантэ — сидит всепонимаюший и оттого, бывает часто, печальный мой друг Юнус. С нарочитой веселостью поглядывает на большой — чуть ли не во всю стену — мой портрет, который в прошлом году перевез к нам в дом из своей мастерской старый товарищ, художник Эдуард Овчаренко: двадцать лет назад, выходит, так заготовленный им подарок к моим шестидесяти.

— По черкесским обычаям, — мягко начинает Юнус, — теща вообще никогда не должна видеть зятя… А ты мало того, что живешь в ее доме — ты еще оставил тут свой портрет… Чтобы она могла любоваться им, когда тебя нет… как это, ым?

„Майкопский зять“ — это данное мне черкесами прозвище. Кто-то из них произносит его со вполне понятным благодушием: куда же человеку деваться, когда он приезжает в Майкоп?.. В гостинице нынче разденут за трое суток! Но кто-то придает этому уничижительный оттенок: коварное время, несмотря ни на что, и тут потихоньку делает свое дело.

— Придется мне выкупить эти шесть или восемь тещиных „соток“, — отшучиваюсь не очень весело. — Так, как выкупают землю под посольство в стране пребывания… И тогда это будет наш, русский монастырь. С русским уставом.

— Так ты говоришь, реабилитировали пока только фон Панвица? — в который раз пытливо спрашивает Юнус.

Мы не сильны в юриспруденции, оба не знаем, как это поточнее назвать, но мне примерно так сказал Решин, случайно встретившийся недавно в Москве у своего восьмого, что ли, подъезда на Ильинке.

— По-моему, о нем хлопотала то ли родня, то ли чуть не правительство Германии, — пробую я объяснить то, в чем и сам мало разбираюсь. — Казнь через повешение — позорная казнь, и дело пересматривают, чтобы этот позор снять.

— Видишь! — говорит Юнус. — Там, выходит, было кому похлопотать… А ведь Султан-Гирей спас столько горцев!.. Стольких буквально вытащил из концлагерей. Под видом создания этой самой „Дикой дивизии“. И не только это, не только…

Оба мы понимаем, о чем он не договаривает…

Несколько лет назад я добыл у друзей домашний телефон Виктора Петровича Поляничко. Позвонил, представился, попросил о встрече — в любом удобном для него месте.

В просторной квартире в Кунцево он усадил меня за просторный, покрытый льняной скатертью стол, сам сел напротив. Глядя в упор, довольно хмуро спросил: „Чем обязан?“ „Стараюсь не пропускать, что у нас пишут об исламе, — сказал я. — В частности — о кавказских наших делах… И должен сказать, что ваши статьи, пожалуй, самые глубокие, и самые дельные“.

Явно повеселевшим, как будто даже насмешливым голосом он переспросил: „Интересные статьи?“ Я согласно кивнул: „Очень!“

В глазах у него заплясал хитрый огонек. Обернулся, негромко крикнул куда-то в глубину комнаты: „Ли-да!..“ Оттуда неслышно выступила жена. „Она писала! — уже дружески смеясь, простосердечно сказал Поляничко. — Доктор истории у нас. А я — практик!“

В тон ему жена нарочно серьезно поинтересовалась: „Я могу продолжать?“ „Продолжай, Лида! — разрешил Поляничко. — Продолжай… только маму кликни.“

К нам вышла невысоконькая благообразная женщина давно уже почтенного возраста, но бодренькая, с живыми глазами, и он сказал: „Вы бы нам чего-нибудь сообразили, а?.. Чтобы мы тут с друзьями-кубанцами… да и сама, может? Капельку. Для здоровья?“

С каким интересом я его потом слушал!.. Какой исходящий от него энергетический заряд ощущал!

А Виктор Петрович, разговорившись, прямо-таки преобразился. Куда девался угрюмый вид — им впору было залюбоваться: вот что такое человек, увлеченный настоящим, государственным делом!

Говорили мы до тех пор, пока в прихожей не раздался звонок и у входа не разыгрался восточный церемониал сдержанной и жаркой одновременно дружеской встречи.

„Афганцы!“ — объяснила Лидия Яковлевна. — Товарищи Виктора.»

Может, мне стоило бы хоть на несколько минут задержаться?.. Чтобы поглядеть теперь на него как бы со стороны… Но кто знал, что первая эта встреча с ним станет последней!

Я позвонил на следующий день после того, как передали сообщение о его назначении на Северный Кавказ: постоянным представителем президента в Осетии и в Ингушетии. Назавтра «Роман-газета» устраивала вечер, на котором нам с художником Сережей Гавриляченко должны были вручать премии за специальный, посвященный казакам, выпуск. Не помню, как называлась его премия, но моя именовалась весьма высокопарно и очень обязывающе: «Казачий Златоуст». Но главное, разумеется, не в этом: на вечере должны были петь наши с Сережей давние товарищи — уникальный мужской ансамбль «Казачий Круг», а я обещал Виктору Петровичу при первом же случае на этот самый «Круг» его пригласить…