Это тоже похоже на кружение снега.

Время черновиков, клочков бумаги, отрывочных мыслей, счастливых прозрений, неожиданных замыслов…

Где-то там, очень далеко, уже который день снег падает на горячие заводские кожухи, и стальные машины постепенно остывают снаружи, не отдавая внутреннего тепла.

И уже истратили последнее тепло крыши.

Уже не выключают моторы „икарусов“, которые будут ночами „молотить“ в промерзающих гаражах всю долгую зиму.»

«Убегать с праздников и — работать.»

«Может быть, оттого, что я долго жил в другом месте, ко мне приходит это ощущение снега, кружащего очень далеко от меня. Тоскую по тем местам и потому слышу, как падает снег за четыре тысячи километров отсюда, от тихого и уютного Майкопа…

Ощущение осени повсеместно, ощущение начавшихся холодов и тут, в нашем райском уголке, где тоже вдруг тебе становится зябко — когда подумаешь о студеных северных ветрах… о синих ветрах Прибалтики… о снежных зарядах на сибирской реке.

Что представляется?.. Сакля, холодный камень, в огне сырые дрова с закипающими на комельках пузырьками, мокрые бурки, дым под черной от нагара очажной цепью… было? Или когда-нибудь будет?

Человек ищет родину? Или самого себя?»

«Небо темное и высокое, приподнятое только что откружившими в нем галками, которые, кажется тебе, не опустились потом на землю, а так и пропали, взмыв — будто растворились в конце концов в этой выси… Удивительно, что после них, таких черных, начнет неслышно сыпаться белый-пребелый снег.

И это еще не первый снег — это его предчувствие. И это еще не работа — это предчувствие работы.

Может быть, потому что — пора, а его нет. И слышно, как падает очень далеко.

И оттого-то особенно уютно в этом плотно укутанном темнотою южном городке.

Юг и Сибирь.

Северный Кавказ.

Юг Западной Сибири.

Горновые и пастухи. Жар домны и живое овечье тепло.

Глядишь в небо — ждешь. Чего, чего?!»

«Думал, что напишу эту книгу в родительском доме в Отрадной.

Что так и будет она потихоньку складываться годами в те дни поздней осени, когда буду приезжать к матери…

Но вот сижу в санаторном номере в Кисловодске, и за окном идет мокрый снег, тот самый, знакомый с детства снег, во время которого во мне, кажется всегда, оживает память моих предков, среди которых, обычно думается в такие минуты, обязательно были горцы.

Абазины из Топонты, из аула, где жили когда-то Лизогубы?

Хутор Лизогубовская Грушка. Или просто: Лизогубовка.

Кунаки — черкесы?

Откуда иначе эти плачущие деревья? Откуда запах дымка и овечьей шерсти, откуда кисловатый парок от подсыхающей бурки?»

«Поближе к новолунию начинает меняться погода, скрывается постепенно в размытом тумане гребень горы за нашим Урупом, на него ложится густая пелена, делается все темней и темней, и вот уже над нею стоит черный „вал“.

В станице при встрече люди здороваются только потом, а сперва говорят, показывая на гору глазами:

— Ну, дасть теперь!

— Дасть так дасть, у!

Буря, пришедшая из Сальских степей, будет нестись над станицей три дня, шесть дней либо девять — непременно так, это закон.

Крыши будет срывать и валить с ног. С непрерывным гулом будет нестись над головами рваная черная темь.

Никто не поднимет головы — голова в плечи, закон аэродинамики на бытовом уровне.

Но однажды ночью я вышел в двор, поднял голову и вдруг в синих-синих разрывах облаков увидал такие яркие звезды!

Подумалось вдруг, что мать-природа уже у нас научилась: ночью, когда все спят, можно и не очень стараться. Гул такой же, но черная пелена куда реже: экономия!»

«Знаменитый жеребец Анилин, которого англичане предлагали отдать им за золото — вес на вес.

Долго решают какую кобылицу стоит крыть, а какую не стоит…

А вечером на своей худой кобылешке на конзавод приезжает „до конюха“ кум с поллитрой, и дело сделано… родина!»

«А вот какие стоят деревья, когда поздней осенью идет этот снег. Сверху они облеплены белым, а по бокам и снизу мокрые ветки чернее черного, с исподу висят на них прозрачные горошины — кажется, снег растаял от теплоты уже засыпающих на зиму, но все еще окончательно не уснувших древесных великанов…»