И все же ждать рассвета было не легче.

Чтобы занять руки, я сделала бутерброды с арахисовым маслом. Сказала себе, что размышления о том, как мы тут сидим без дела, пока проходят последние наши безопасные минуты, не приведут ни к чему хорошему. До конца комендантского часа мы все равно ничего не сможем сделать.

Чейз нерешительно взял сэндвичи, когда я подтолкнула к нему три штуки.

– Я на них не плевала, - сказала я ему, чувствуя легкую обиду. Его брови, до этого изумленно вдернутые, теперь опустились и вновь вернули ему хмурый вид. Может, раньше о нем никто не заботился, но я чувствовала себя обязанной; приготовление ужина было моей обычной домашней обязанностью. Воспоминание, острое, как нож, вызвало новую волну отчаяния.

– Мне нужно тебе кое-что показать, - сказал Чейз, будто бы желая отплатить мне за приготовленную еду. Он вышел из грузовика, и в кабину ворвался поток холодного воздуха; я неохотно последовала за ним, захватив с собой фонарик.

Мое дыхание зашлось, когда я увидела, как он достал из-за пояса серебристый ствол пистолета.

Было слишком темно, а лес был насквозь пропитан запахом опавшей листвы и земли. Всепоглощающий ужас очистил мой разум, препятствуя восприятию действительности, и перехватил контроль над моими чувствами. Я заново услышала роковой металлический щелчок, азартный тон Рэндольфа, обвиняющий меня в попытке к бегству.

– Эй, - тихо сказал Чейз, и я вздрогнула, когда поняла, что он ближе, чем я думала. Я отпрянула от него и стала судорожно глотать ртом холодный воздух.

– Я это уже видела, - сказала я ему. Мое сердце билось так, будто я только что пробежала целую милю, но стояла я прямо, надеясь, что он не заметил моего испуга.

"Соберись с мыслями, - говорила я себе.
– Чейз больше не солдат, а я - не в школе реформации". Плохо, что мне постоянно приходилось напоминать себе об этом.

Он нахмурил брови, как если бы ему было больно. На мгновение я готова была поклясться, что он прочитал мои мысли, но затем его лицо снова ожесточилось.

– Ты умеешь обращаться с оружием?
– Он говорил низким голосом. Я понимала, что он думал о недавней встрече с патрульными на шоссе.

Я бросила в его сторону кислый взгляд.

– Тебе действительно надо задавать мне этот вопрос?

Он протянул мне пистолет, держа его за ствол.

– Я... я не люблю оружие, - произнесла я.

– В этом мы с тобой похожи.

Это меня удивило. Будучи солдатом, он, должно быть, привык носить с собой пушку. Когда он не опустил руки с пистолетом, я взяла протянутое мне оружие так, будто бы это была дохлая крыса; меня удивила его тяжесть, и я едва не уронила его.

– Смотри, куда целишься, - резко бросил он.

Я вздрогнула и опустила дуло пистолета к земле.

– Он тяжелый.

– Это пистолет браунинг High-Power*, калибр девять миллиметров.

Чейз сглотнул и вытер ладони о штаны. Затем он осторожно положил свои пальцы поверх моих, заставляя меня крепко схватиться за рукоять, но стараясь не причинить боли моим израненным кистям. Когда я почувствовала его прикосновение, по моей коже прокатилась волна жара, в то время как мой разум изо всей мочи хотел презирать его. После всего, что он сделал, эти ощущения были не такими уж противоречивыми.

– Смотри. Эта штука сбоку - предохранитель. Когда пистолет на предохранителе - он не выстрелит. Понимаешь?

– Ммм, ага.

Он направлял мои руки, показывая, как вытащить обойму.

– В магазине 13 патронов. Пистолет полуавтоматический, после первого выстрела он будет перезаряжаться сам. Сначала нужно взвести затвор. Это досылает первый патрон. После этого все, что остается, - жать на курок.

– Как удобно.

– В этом все и дело. Сейчас мы этим заниматься не будем, но вот, что надо делать, если ты попала в неприятности: сними с предохранителя. Взведи затвор. Прицелься. Нажми на курок. Держи двумя руками. Понятно?

– Да, сэр.

– Повтори.

– Снять с предохранителя. Взвести затвор. Прицелиться. Нажать на курок.
– Запретное ощущение силы, казалось, вибрировало в руках, пока я говорила.

Он забрал пистолет, и ко мне вернулась способность дышать. Но следом он вытащил нож.

Следующие десять минут я провела, согнувшись над своими коленями, а Чейз целыми прядями кромсал мои волосы. И хотя я понимала, что нам следует сделать все возможное, чтобы нас не опознали, я не могла отделаться от грызущего меня беспокойства, что вскоре меня родная мама не узнает, не говоря уже о Бет и остальных друзьях. Все это были старые частички меня, частички, которые я знала, и которые сейчас покидали меня, как эти волосы, оставляя вместо себя искореженную пустоту. Но все это, конечно, было глупо. Я оставалась собой. Менялось все остальное.

Мы вернулись в грузовик и сидели на разных концах сиденья в тяжелой напряженной тишине, глядя прямо перед собой. С каждой новой минутой я все острее ощущала его дыхание - ровное и спокойное - и вскоре обнаружила, что дышу в том же темпе. То, как он смог успокоить меня в такое время, не прикладывая усилий, то, как мы соединились на этой простой частоте, сделало мою душевную боль невыносимой. Мне пришлось отвернуться, чтобы он не увидел, как это больно, - снова находиться рядом с ним.

Сейчас мне недоставало его даже больше, чем когда он уехал.