– Я прошу прощения, - вставила я, надеясь не показаться неблагодарной.
– Я думала, что отправимся в Льюисбург сегодня.
– Я поглядела в окно. Стемнело еще не до конца.

– Мой дядя последнее время плохо себя чувствовал, - добавил Чейз.

Патрик нахмурился.

– После наступления комендантского часа путешествовать запрещается законом. Кроме того, после всего, что вы сделали...

То, как он упомянул закон, заставило меня поежиться. Очевидно, Патрик следовал правилам. Я незаметно наступила Чейзу на ногу, и он кивнул один раз в согласии, не глядя на меня.

У нас не было другого выбора, кроме как остаться на ночь - или, по крайней мере, сделать вид, что мы остаемся на ночь, - ведь мы не хотели, чтобы о нас сообщили в МН как о нарушителях комендантского часа. Здесь и в самом деле был генератор, а значит, ночью работал телефон. Их слепое послушание напугало меня.

Мэри Джейн изобразила улыбку.

– Даже не спорьте. Вы остаетесь, а утром я сама отвезу вас в Льюисбург. И никак иначе.

Ничто другое они не примут. Это было ясно.

– Замечательно, - сказала я, надеясь, что мой голос не прозвучал слишком мрачно.

Подтверждая то, что я думала про свою неопрятную внешность, Мэри Джейн провела меня в ванную, подав мне потертое старое полотенце из уборной и кусок мыла. Следом шел Чейз с нашим рюкзаком. Я знала, что он изучал план дома, искал возможные выходы.

– Они ужасно дружелюбны, - прошептала я, пока он мыл руки.
– А ведь мы могли оказаться серийными убийцами.

Он издал горлом звук согласия.

– Мы не можем оставаться здесь до утра, - сообщила я ему. Но мои натертые до крови ступни, сведенные судорогой мышцы спины и голеней советовали мне совсем другое.

Чейз не ответил, его лицо снова помрачнело, и меня ранило то, что он был таким милым с незнакомцами, а со мной молчал. Произошедшее между нами в тот миг снаружи было, очевидно, забыто, и это причинило мне больше боли, чем я готова была признать.

Когда он решительным шагом выходил из ванной, я заметила, что его глаза поднялись и с интересом осмотрели слишком большой туалетный шкафчик и шикарный плед золотистого цвета. Но не мог же он планировать украсть что-нибудь. Не тогда, когда хозяева были в соседней комнате.

Благодаря генератору, вода была теплой и, пока я стирала слои грязи, успокоила мое ноющее тело. Но все равно я не могла расслабиться. Я не знала, что происходило в этом доме, и мне это не нравилось.

Я быстро переоделась, убедилась, что ботинки сидели плотно на случай, если нам придется быстро уходить, и поглядела в зеркало на свои волосы. Их длина шокировала меня. С тех пор как Чейз постриг меня, я еще не успела привыкнуть к своему отражению. Сейчас, когда волосы были мокрыми, я видела неровность прядей в тех местах, где нож Чейза чуть соскальзывал. Хмурясь, я опустилась на колени у рюкзака, чтобы поискать резинку для волос, и мои руки замерли у наружного кармана.

Почему Чейз не позволял мне рыться в сумке? Он всегда настойчиво сам доставал то, что мне было нужно. Должно быть, он что-то прятал.

Я взглянула на дверь, волнуясь, что он мог прийти и проверить, как я. Прислушавшись, я уловила только звуки того, как Ронни играл со своими игрушечными грузовиками в гостиной. Тогда я расстегнула широкую медную молнию.

Сверху лежала одежда, которая была аккуратно свернута, чтобы занимать меньше места. Ткань по большей части так и оставалась влажной после того, как рюкзак на днях намок. Под одеждой я нашла свою резинку для волос, которую автоматически надела на запястье, а также спички, фонарик, внушающую ужас дубинку, пластиковую упаковку мыла и другие туалетные принадлежности. Затем я наткнулась на пластиковую косметичку с застежкой-молнией, наполненную деньгами. Пока я проглядывала купюры, у меня отвисла челюсть. Одни двадцатки. Почти пять тысяч долларов. Как долго Чейз копил?

Моя рука уткнулась в кое-что еще. Проспект Статута, обернутый вокруг чего-то прямоугольного и твердого и перетянутый резинкой. Она легко снялась, бумага развернулась, и из-под нее показалась книга в мягком переплете, распухшая от заложенных между страницами листов бумаги.

Моя сердце забилось о грудную клетку. На потертой обложке значилось: "Франкенштейн".

* * *

– А что такого в этой книге?
– Его голос звучал нежно дразняще.

Я отложила ее на туалетный столик с стала смотреть, как Чейз ходил по моей комнате. Он осторожно брал в руки некоторые вещи. Ставил их обратно. Аккуратно протирал их, если оставался отпечаток. Теперь, после Войны, он не понимал, что делать с собственностью.

– Мне она нравится. А что не так?

– Просто забавный выбор, - сказал он теперь с еще большим интересом.
– Она как-то не совсем... девчачья, я бы так сказал.
– Он рассмеялся.

– Ее написала женщина.

– Женщина, которой нравятся монстры.

– Может быть, они и мне нравятся.
– Я спрятала улыбку.

– В самом деле?
– Чейз прищурился, глядя на меня. Он сел на кровать рядом со мной и, будучи непривычным к матрасам, немного поерзал, затем улыбнулся, как ребенок.