Дня два прошло. Даже краситься на работу перестала. На все комплименты особо нахальных вообще не реагировала. И вдруг звонок из планового отдела, спрашивают: какой товар я в транзитной ведомости написала, не могут разобрать.

– Раки.

– Какие к черту раки?
– трубку разрывал противный женский голос.
– Сраки ещё напиши! Откуда они взялись?

Слышу, как на том конце отчаянно лаются между собой. Мат-перемат, ищут какие-то накладные, крики - не наша продукция, афера. Где Зина?

– Не знаю.

– А что ты знаешь, - меня грубо обрывают, - передай телефон диспетчеру.

– Его нет на месте.

– Аты кто? Новенькая?

– Да.

– Как зовут?

– Оля.

– Кто принёс тебе эти накладные?
– голос в трубке продолжал настойчиво выспрашивать.

– Мужчина какой-то. Он много сразу принёс, просил, чтобы я их ему проштамповала. Последняя была с этими раками. Я всё разнесла, копию, как положено, подшила.

– Наберут дур малахольных, и потом мучайся с ними. А под суд, если что, нам идти.

В трубке раздались короткие гудки.

Что же я такое натворила, чего не доглядела? Убей бог, догадаться не могла. Еще прознают, что на шоколадку купилась, зачем взяла? Не прошло и нескольких минут, как увидела несущегося на всех парах Лейбзона. Его брючки на тонких кривых ножках трепетали как паруса, волосы стояли дыбом.

– Рассказывай, что здесь произошло. Тихо, спокойно, смотри на меня, я тебя ругать не буду. Хто тебе подсунул эти бумаги? Как не знаешь? От это да, шлёпать нашей печатью она знает как, а кому и на что, не знает.

– Честное слово, не знаю, думала, раз принёс, так все знают.

Лейбзон развернулся к высоченному диспетчеру, который от его грозного вида стал на глазах уменьшаться до размера карлика.

– Та чёрт её знает, кому она шо нашлёпала.

Эта наглость меня взбесила: как?

– Вы с ним шушукались, за руку здоровались, как хорошие знакомые. Ещё спросили: какими судьбами, какое дело у него до вас?

Лейбзон скосил на меня свои лучезарные глазки и с ехидством доканывал диспетчера:

– Володенька, ну и какими судьбами?

– Так разве усех упомнишь? Усе крутятся, уся шоферня. Понятия не имею.

Лейбзон подтолкнул диспетчера ко мне поближе: вот так лучше будет.

– Припомни, деточка, что тот тип ещё говорил. Кто еще был?

Я совершенно растерялась, в голове крутилась только эта проклятая шоколадка.

– Он сначала Зину Марковну спросил, я ответила: ее нет, и она уже не работает. Тогда он достал из портфеля свои бумаги, сказал, что спешит очень, и просил быстро проштамповать.

– Да, Володенька, интересно получается, как бы из-за этих раков нас всех раком не поставили бы. Пошли-ка, красавчик, со мной, разбираться будем.

Диспетчер понуро поплёлся за Лейбзоном, я выскочила вслед и громко крикнула:

– Леонид Михайлович, а как мне, ещё работать или за расчетом бежать?

– Трудись дальше, деточка, только повнимательнее будь, а то тут ушлые ребята, быстро вокруг пальцев обведут. А раки как-нибудь вместе попробуем. Под пивко. Какое пиво любишь? «Жигулевское»?

Он рассмеялся и так быстро скрылся за дверью конторки, что я не успела ему ответить, что никакое не люблю.

На следующий день на пороге нашей комнаты появилась гром- баба, так в Одессе называют очень крупных женщин. Крашеная блондинка с громадной халой, залакированной под цемент, и с ещё большим бюстом.

– Меня зовут Лилия Иосифовна, я из планового.

А я-то подумала: тетка солидная, наверняка директор какого-нибудь магазина, их же много по городу, еще не со всеми познакомилась. А оказалось, та самая, которая вчера орала на меня по телефону.

– Я не обязана тебя учить, но Леонид Михайлович поручил тебя просветить.

Первая ее лекция затянулась часа на полтора. Она рассказывала живо, интересно, с примерами, не занудно, как преподаватели с институтских кафедр, которые смыслили в теории, но, наверное, ни одной базы живьем не видели.

Я стала задавать вопросы и почувствовала, что ей моя любознательность по душе.

– Ты где-то учишься, на каком курсе?

Я хотела смолчать, что летом закончила нархоз, но вопрос моей новой наставницы прозвучал настолько неожиданно, застал меня врасплох, что, покраснев, честно призналась. Мы оказались однокашниками, только я занималась на дневном, а она, как большинство одесситок, на вечернем, а на работу сюда, на базу, пришла в семнадцать лет.