–  Проголосуем?
– предложил я, сходя на обочину.

Ткачук оглянулся, и в электрическом луче я увидел его недовольное, расстроенное лицо. Правда, он тут же спохватился, вытер рукой глаза, и меня пронзило впервые появившееся за этот вечер новое чувство к нему. А я-то, дурак, думал, что дело только в «червоном мицном».

В какой-то момент я растерялся и не поднял руки, машина с ветром проскочила мимо, и нас снова объяла темень. На фоне бегущего снопа света, который она выбрасывала перед собой, стало видно, что это «газик». Вдруг он замедлил ход и остановился, свернув к краю дороги; какое-то предчувствие подсказало - это для нас.

И действительно, впереди послышался обращенный к Ткачуку голос:

–  Тимох Титович!

Ткачук проворчал что-то, не убыстряя шага, а я сорвался с места, боясь упустить эту неожиданную возможность подъехать. Какой-то человек вылез из кабины и, придерживая открытой дверцу, сказал:

–  Полезайте вовнутрь. Там свободно.

Я, однако, помедлил, поджидая Ткачука, который неторопливо, вразвалку подходил к машине.

–  Что же это вы так задержались?
– обратился к нему хозяин «газика», и я только теперь узнал в нем заведующего районе Ксендзова.
– А я думал, вы давно уже в городе.

–  Успеется в город, - пробурчал Ткачук.

–  Ну залезайте, я подвезу. А то автобус уже прошел, сегодня больше не будет.

Я сунулся в темное, пропахшее бензином нутро «газика», нащупал лавку и сел за бесстрастно-неподвижной спиной шофера. Казалось, Ткачук не сразу решился последовать за мной, но наконец, неуклюже хватаясь за спинки сидений, втиснулся и он. Заведующий районе звучно захлопнул дверцу.

–  Поехали.

Из-за шоферского плеча было удобно и приятно смотреть на пустынную ленту шоссе, по обе стороны которого проносились навстречу заборы, деревья, хаты, столбы. Посторонились, пропуская нас, парень и девушка. Она заслонила ладонью глаза, а он смело и прямо смотрел в яркий свет фар. Село кончалось, шоссе выходило на полевой простор, который сузился в ночи до неширокой ленты дороги, ограниченной с боков двумя белесыми от пыли канавами.

Заведующий районе повернулся вполоборота и сказал, обращаясь к Ткачуку:

–  Зря вы там, за столом, насчет Мороза этого. Непродуманно.

–  Что непродуманно?
– сразу недобро напрягся на сиденье Ткачук, и я подумал, что не стоит опять начинать этот нелегкий для обоих разговор.

Ксендзов, однако, повернулся еще больше - казалось, у него был какой-то свой на это расчет.

–  Поймите меня правильно. Я ничего не имею против Мороза. Тем более теперь, когда его имя, так сказать, реабилитировано…

–  А его и не репрессировали. Его просто забыли.

–  Ну пусть забыли. Забыли потому, что были другие дела. А главное, были побольше, чем он, герои. Ну в самом деле, - оживился Ксендзов, - что он такое совершил? Убил ли он хоть одного немца?

–  Ни одного.

–  Вот видите! И это его не совсем уместное заступничество. Я бы даже сказал - безрассудное…

–  Не безрассудное!
– обрезал его Ткачук, по нервному прерывающемуся голосу которого я еще острее почувствовал, что сейчас говорить им не надо.

Но, как видно, у Ксендзова тоже что-то накипело за вечер, и теперь он хотел воспользоваться случаем и доказать свое.

–  Абсолютно безрассудное. Ну что, защитил он кого? О Миклашевиче говорить не будем - Миклашевич случайно остался в живых, он не в счет. Я сам когда-то занимался этим делом и, знаете, особого подвига за этим Морозом не вижу.

–  Жаль, что не видите!
– чужим, резким голосом отрезал Ткачук.
– Потому что близорукий, наверно! Душевно близорукий!

–  Гм… Ну, допустим, близорукий, - снисходительно согласился заведующий районе.
– Но ведь не я один так думаю. Есть и другие…

–  Слепые? Безусловно! И глухие. Невзирая на посты и ранги. От природы слепые. Вот так! Но ведь… Вот вы скажите, сколько вам лет?

–  Ну, тридцать восемь, допустим.

–  Допустим. Значит, войну вы знаете по газетам да по кино. Так? А я ее своими руками делал. Миклашевич в ее когтях побывал, да так и не вырвался. Так почему же вы не спросите нас? Мы ведь в некотором роде специалисты. А теперь же сплошь и во всем специализация. Так мы - инженеры войны. И про Мороза прежде всего нас спросить надо бы…

–  А что спрашивать? Вы же сами тот документ подписали. Про плен Мороза,

–  загорячился и Ксендзов.

–  Подписал. Потому что дураком был, - бросил Ткачук.

–  Вот видите, - обрадовался заведующий районе. Он совсем уже не интересовался дорогой и сидел, повернувшись назад лицом, жар спора захватывал его все больше.
– Вот видите. Сами и написали. И правильно сделали, потому что… Вот теперь вы скажите: что было бы, если бы каждый партизан поступал так, как Мороз?

–  Как?