–  Ах, гады, гады!.. Командира дивизии мне!.. Полковника мне!..

–  Помогите ему, быстро!
– крикнул Кузнецов Чубарикову, голова которого все моталась из стороны в сторону на длинной шее, будто он вытряхивал из ушей попавшую туда воду.
– Что стоите? Сделайте перевязку!

–  Не дается, - мрачно отозвался ездовой Рубин, плюнул на заскорузлую ладонь, в плевке погасил цигарку, а окурок сунул за отворот шапки.
– Разве-едчик, вишь ты, сам с усам! Куда там - гонор! Не подступись! Орет на всех, как психовой!.. Разве-едчик!..

–  Тут гремит все, огонь по степу… света не видать, товарищ лейтенант, - ломким голосом заговорил Сергуненков, с выражением изумления и доказательности возводя на Кузнецова детские голубые глаза, - а он… ну, ровно бешеный какой… идет, качается, кричит что-то… ввалился потом… весь в крови. Командир дивизии ему нужен. Из разведки он…

–  Верим все на слово, лопухи! Куда там, «из разведки»!
– передразнивая Сергуненкова, выговорил Рубин, обратив свое квадратное коричневое лицо к разведчику, который, вероятно, ни слова не слышал из разговора, все упорнее натягивая на предплечье соскальзывающий бинт.
– Документы у него надо строго проверить!.. А что? Может, из совсем другой разведки…

–  Глупость! Чушь мелете, Рубин, - оборвал Кузнецов и протиснулся между солдатами к разведчику, резко сказал: - Дайте бинт, помогу!.. Откуда? Один вернулись?

Разведчик, пытавшийся зубами затянуть бинт, яростно сорвал его с предплечья, угольно-черные бешеные глаза всверлились в пространство над ровиком, в уголках губ закипела пена, и сейчас, вблизи, заметил Кузнецов тонкие струйки крови, засохшие на мочках его ушей. Он был, видимо, контужен.

–  Не трожь! Отойди, лейтенант!
– застонав, выкрикнул разведчик и, оскалясь, заговорил взахлеб: - К командиру дивизии меня надо, понял? К полковнику меня… Чего, как на бабу, уставился? Из поиска я, из дивизионной разведки, понял? К полковнику… звони, лейтенант! Чего глядите, сволочи? Потеряю сознание - и хана!.. Сознание потеряю!.. Понял, лейтенант?
– И из злых глаз его покатились слезы боли.

Запрокинув голову, он здоровой рукой обезумело рванул под маскхалатом пуговицы телогрейки, пуговицы гимнастерки, окровавленными пальцами зацарапал ключицы, выступавшие над застиранным морским тельником.

–  Быстрей, давай быстрей! Пока в сознании я, понял?.. Звони полковнику, Георгиев - моя фамилия. Звони, сказать я ему должен!..

–  Отправить бы его надо, товарищ лейтенант, - рассудительно вставил пожилой наводчик Евстигнеев.

А Кузнецов все смотрел на пальцы разведчика, царапающие ключицы, теперь хорошо понимая, что этот морячок - один из той разведки, которую ожидали на рассвете и не дождались.

–  В голову он контуженный, видать, и кровью изошел, - сказал младший сержант Чубариков.
– Как же его… в дивизию-то, товарищ лейтенант? Кончиться по дороге может…

–  На себе не поволокешь! А чего он в разведке узнал-то!..
– вставил Рубин прокуренным злобным голосом.
– После драки кулаками… Моряк! На кораблях плавал, небось один шоколад жрал и белой булкой закусывал. А мы лаптем щи… Раз-ве-едчик!..

–  А может. Рубин, и поволокешь!
– обрезал Кузнецов, видя близко широкое и багровое лицо Рубина.
– Кто здесь будет командовать? Вы, Рубин?

–  С умом надо, товарищ лейтенант…

–  С вашим? Или с чьим?
– крикнул Кузнецов и повернулся к Чубарикову: - Связь с Дроздовским есть? Работает телефон?

Чубариков только повел головой в сторону задней стенки ровика: связь, мол, должна быть.

–  Перебинтуйте его, Чубариков, не давайте ему бинт срывать! Я сейчас соединюсь!..

–  Товарищ лейтенант, подождите! На нас идут. Опять!..
– предупреждающим голосом вскрикнул Сергуненков и зажал уши.

А Кузнецов посмотрел в небо, уже выбежав на огневую площадку. Огромная карусель «юнкерсов» вращалась над берегом, и опять, сваливаясь из круга, подставляя засверкавшие плоскости невидимому солнцу, скользнул в пике над дальними пехотными траншеями головной «юнкере», круто пошел к земле.

Когда Кузнецов спрыгнул в неприютно мелкий, узкий окопчик связи, телефонист Святов сидел, пригнув голову к аппарату, придерживая одной рукой трубку, привязанную тесемочкой к голове. И, втиснувшись в тесный ровик, вынужденный прижаться своими коленями к коленям Святова, Кузнецов на миг испугался этого случайного прикосновения: он не сразу понял, чьи колени дрожали - его или связиста, - и попытался отодвинуться как можно дальше к стенке.

–  Связь есть с энпэ? Не перебило? Дайте трубку, Святов!

–  Есть, товарищ лейтенант, есть. Только никто…

Святов, прижав колено к колену, чтобы не дрожали, закивал остреньким, белесым, до пупырышек замерзшим деревенским личиком, потянулся к тесемке, однако не развязал, отдернул пальцы, клюнул личиком в аппарат.

–  Танки!..
– крикнул кто-то на батарее, но крик этот задавило, смяло оглушительным громом самолетов.

Вместе с этим звуком, стремительно приближаясь к батарее по берегу, с обложным бомбовым землетрясением, с хрястом стало взрываться, вздыбливаться все; окопчик подкинуло - и, вытолкнутый из земли, увидел Кузнецов, как над вставшими вдоль берега разрывами неслись крестообразные туловища «юнкерсов», слепя зазубренным пламенем пулеметов. Скрученные толстые трассы, впиваясь в берег, шли по пехотным траншеям прямо на батарею - и в следующее мгновение появились перед глазами шепчущие что-то губы, трясущиеся колени Святова, его развязавшаяся обмотка, кончик которой подрагивал и змейкой полз по дну окопа.