Последовала пауза.

— А что будет с теми, кто живет в сельской местности? — спросила я, потому что этот аргумент требовал подкрепления.

Уилл протянул чашку за новой порцией кофе.

— Фанни, — в его голосе звучало предупреждение, — мы не можем позволить себе колебания и сомнения. В противном случае нас изваляют в грязи.

Он имел ввиду прессу. Как странно, не в первый раз подумала я, что предательство и разногласия оказывают на нас более сильное влияние, чем преданность и верность.

Я вздрогнула от отвращения. Этот страх застало меня врасплох, хотя и посещал время от времени. Впрочем, я научилась бороться с синяками, которыми общественное мнение может разукрасить моральный облик.

Уилл продолжал напирать:

— Я знаю, что ты думаешь, Фанни, но мы должны что-то сделать, прежде чем мир задохнется. — он остановился. — Почему ты так странно на меня смотришь?

Я покачала головой:

— Ничего.

Я больше не видела вокруг Уилла того золотого сияния, который омывал его с головы до ног в первые годы нашей любви. Мой взгляд переменился, теперь Уилл был важным элементом в более широком контексте семьи, дома, обязательств. К сорока годам я приобрела немало полезных навыков, в том числе в перестановке приоритетов. Возможно, это было практичнее и рациональней. И все же я оплакивала тот золотой свет. Я тосковала по нему, и острота моего голода напоминала, с какой страстью я когда-то стремилась обладать Уиллом, а он мной.

Брови над карими глазами приподнялись снова. На этот раз его взгляд означал: «Давай все уладим. Дай мне шанс, Фанни… да?». Он улыбнулся, напоминая о нашей давней близости. Если я делала попытку сыграть против него, Уилл жаждал убедиться, что мы идем по правильному пути.

— Ты мне веришь?

— А я должна?

Он театрально зевнул.

— Это прозвучало слишком помпезно?

В политике, как и в любом деле, где выигрышем была власть, трудно было сохранить цельность убеждений и не погнаться за несколькими зайцами.

Он поднялся на ноги.

— Пожалуйста, ткни в меня иголкой, если я начну превращаться в толстого, скучного, пафосного болтуна. — он бросил на меня молящий взгляд. — Или чем-нибудь еще.

— Думаешь, этот пузырь лопнет так легко?

Он наклонился и прошептал:

— Только ты знаешь ответ на этот вопрос. — снаружи раздался мягкий гудок министерского автомобиля. Уилл засунул бумаги в портфель. — Увидимся в пятницу. — Я сидела неподвижно. Рука Уила сжала мое плечо. — Фанни… вопрос с Мэг.

— Она под вопросом?

Мэг никогда не была вопросом. Она была фактом; непреложным фактом, вбитым в сердцевину нашего брака. Давление на моем плече стало почти непереносимым.

— Нет, — ответил он. — она не под вопросом.

Родители Мэг и Уилла погибли в чудовищной автокатастрофе. В месиве обломков почти невозможно было распознать, кто из них находился за рулем, но, как оказалось, это не имело значения. Они оба были алкоголиками, и анализ крови показал, что ни один из них не имел права садиться за руль.

Дети остались на попечении дедушки и бабушки, слишком старых для этой ноши. Будучи на четыре года старше Уилла, Мэг взяла на себя приготовление пищи, уборку, защиту и наставничество. Она дразнила Уилла за спряжение французских глаголов, боролась с его алгеброй, и к тому времени, когда он был готов вылететь из гнезда, чтобы начать практику в качестве адвоката, напрочь позабыла о себе. «Было такое чувство, словно внутренний вакуум высасывал меня до мозга костей, — по секрету сказала она мне вскоре после переезда к нам, — и я могла заполнить эту пустоту только одним способом».

Когда она вышла замуж за Роба, тоже адвоката, выпивка уже стала ее тайным и хитрым другом, но, видимо, еще была под контролем. После рождения Саши и погружения в семейную рутину Мэг заскользила по наклонной плоскости. В конце концов Роб заявил, что не может больше жить с ней. Тогда-то он и сообщил, что нашел другую женщину, которая сможет как следует заботиться о нем и Саше. «От этого „как следует“ мне стало очень больно», — пожаловалась Мэг.

— Мэг заменила мне отца и мать, — сказал Уилл, когда спросил меня, может ли Мэг переехать к нам. — она делала все, чтобы я был в порядке.

После ухода Уилла я поднялась наверх. В спальне было душно, и я распахнула окно. По дороге шел человек в ярко-оранжевой куртке, ее ядовитый цвет отпечатался на сетчатке моих глаз. Казалось, он никуда не торопится, не выглядит ни печальным ни счастливым, просто безразличным.

Я чувствовала себя точно так же. Я убрала постель и застелила кровать покрывалом матери. Указательным пальцем я провела вдоль ветки дерева с красными вишнями. Одна из вишен была синей. Я часто спрашивала себя, почему та женщина, что шила покрывало, сделала ошибку? Или она поступила так преднамеренно. Жест ярости, отчаяния, бессилия?