Был и еще один момент, дополнительно очаровывавший ее как бывшую «упрямую дщерь самиздата»: Поляновскому удалось самого Александра Сергеевича подать как запрещенного автора. Еще со студенческих пор ее приучали к мысли – читать имеет смысл только то, что гонимо властями. Гонимость была свидетельством настоящего литературного и идейного качества. Поляновский обеспечил этому пушкинскому стихотворению эффект двойной подлинности.

Она стала бывать у Венедикта Дмитриевича, сначала с Питиримом, явным любимцем хозяина, а затем и одна. И очень скоро эта сторона жизни сделалась для нее куда более важной, чем процесс Карапета. А стоило процессу завершиться успехом, как этот армянский камень легко скатился с ее души.

Был подписан приказ о назначении Ларисы Николаевны Коневой на должность старшего консультанта. Через час после этого приказа последовало два заявления от Голубева и Воробьева об увольнении по собственному желанию.

Михаил Михайлович, безрадостно подписывая их, поинтересовался, куда же пойдут его не самые худшие сотрудники.

– А вам не все равно? – дерзко спросил всегда покорный Воробьев.

Шеф стерпел этот тон и даже попытался сохранить интеллигентность, и сказал, что нет, не все равно, ему приятно вспоминать годы совместной работы, и ему хотелось бы, чтобы такие хорошие работники, такие порядочные люди нашли себе достойное место и смогли…

– Успокойтесь, – презрительно выпятив губу, сказал Голубев, – мы уже давно поняли, к чему тут идет, и, конечно, подумали о запасном аэродроме.

– А… так вам давно уже здесь… – Михаил Михайлович щелкнул большими плоскими пальцами, подбирая слово.

– Нам не хватало вашего мужского поведения, – закончил Воробьев, который, несмотря на более низкую должность, был лидером в данной паре.

Они гордо ушли.

Михаил Михайлович остался сидеть в полуразрушенном состоянии, пытаясь настроить себя против этой парочки:

– Мужское поведение, епть, сдурели!

В разговоре с Милованом и Ларисой, который состоялся вечером того же дня, шеф довольно иронично отозвался о паре «летчиков». Ему, разумеется, утешительно было истолковать дело так, что не он их выдавил, а они сами изначально поглядывали на сторону. В глубине души, если бы кто-то навел резкость его зрения на эту проблему, старый морпех признал бы, что переставляет причины и следствия местами, но ему не хотелось в глубины души, хотелось просто пристойного завершения этого месячного кошмара. О том, что Пызин тоже уходит, ему звонили из отдела кадров ЦК ВЛКСМ. И таким образом дело закрывалось. О том же, что зам заявил своим корешам в ЦК, что не желает работать с этим старым козлом – провокатором и антисоветчиком, Михаилу Михайловичу не сказали, щадя его возраст.

В своей раздумчивой, медленной, мудрой по виду речи, обращенной к своим ближайшим соратникам по «направлению», Михаил Михайлович долго и тщательно расставлял точки над «i». Показывал умытые руки. «Они», мол, сами все виноваты – и «голубые» братья с их высматриванием запасных аэродромов, и Пызин с его искаженным пониманием способов проведения национальной политики в органах культуры и науки.

Милован и Лара очень обрадовались услышанным фактам, тут же дали понять шефу, что он видится им фигурой мощной, твердой, государственной, практически «ледоколом» нового идейного курса. К тому же и в высшей степени порядочным человеком, что им лестно трудиться под его руководством.

Сначала бывший аппаратчик Александров осторожно прищурился – что, мол, имеете в виду? Что за «новый курс»? И тут вдруг, неожиданно даже для Милована, считавшего себя более продвинутым в данной теме, Лариса взяла инициативу:

– «Новый курс» предполагает постепенное расставание со старой, партсоветской номенклатурной мишурой, сбрасывание ортодоксальной идеологической шкуры, плюс полный и тотальный отказ от низкопоклонного заигрывания с леволиберальными, постеврокоммунистическими, и педерастическими, нонконформистскими и другими заграничными групостями, отказ от публичной критики нынешнего режима с позиций «Голоса Америки», а значит – ЦРУ, переход к его молчаливому патриотическому перевариванию. Никакого социализма с человеческим лицом Горбачева. Россия как высшая ценность. Новая государственность.

Михаил Михайлович откинулся на спинку кресла своей плоской, мощной фигурой, сдвинул брови на переносице. Милован искоса, с удивленной улыбочкой поглядывал на соратницу. Он тоже бывал у Венедикта Дмитриевича и знал происхождение этих формулировок.

– Вы понимаете, сейчас в обществе представлены всего две масштабные силы. Агонизирующий, скомпрометированный, высмеянный, вырастивший в своей среде пять «пятых колонн» партаппарат. Партаппарат еще силен, в нем гигантская инерция, средства, человеческий ресурс, но все это тает, тает, тает, скоро будет утрачена возможность адекватного управления всем этим монстром – СССР.

– А вторая сила? – спросил движением брови шеф.

– И огромный орден, класс, подвид, страта людей, выбирающих для себя тотально бессоветскую жизнь. Этих людей не устраивает все, не только сегодняшнее государственное здание, но и сама идея независимой русской цивилизационной роли. В очередной раз нам грозит разрушение до основания, и никто не хочет думать над тем, что будет затем.

– И как быть? – Михаил Михайлович смотрел на Ларису с таким искренним недоумением, что та даже чуть победоносно улыбнулась.