…Каждую минуту, все время, жить – невозможностью любви…

Не помню, когда это началось. Или делаю вид, что не помню… Или не хочу вспоминать. Или – делаю вид, что не хочу вспоминать…

…Они плавали вдоль берега и незаметно оказались около гряды камней, выступающих из воды метрах в семидесяти от нас. Магда и кто-то из ее подруг. Мы даже не поняли сначала, что происходит – две девчонки просто играют, плещутся, размахивают руками. Потом я услышал ее крик:

– Вик!!!

Мы успели. Их, конечно, побило о камни, но могло быть гораздо хуже. Могло быть… А крика кроме меня не слышал никто…

…Я несу ее исцарапанное тело, и она обнимает меня за шею. Глаза дикие. Прижимается и дрожит – вся. Потом, уже лежа на расстеленном полотенце, пока я промываю ее раны пресной водой, вдруг расжимает ладонь и шепчет:

– Гляди, что я нашла…

На ладони маленькая круглая раковина нежного розового цвета, похожая на ухо.

– Правда, похоже? – она отбрасывает в сторону мокрую прядь волос и показывает мне ухо.

И мне начинает жечь глаза, словно в них попала соль…

И запах моря – от ее тела.

С влечением можно бороться. Как бороться с нежностью, которой – задохнуться…

Я до ужаса несовременна. У меня мало подруг и много книг. Я не пробовала наркотики, но исподтишка покуриваю. И боюсь, что об этом узнает Вик. Он меня опекает, и мне это нравится. Чувствовать на себе его взгляд, ощущать его беспокойство, и видеть, как он хмурится, если что-то не так. Он думает, что знает все лучше меня, и я не мешаю и слушаюсь, как маленькая. Знаете, почему? Мне просто хочется его слушаться. Вот просто… Даже факультет мне выбрал он. Интересно, мы так и будем молчать весь вечер?

– Вик! Вик, пойдем в кино. Или погулять и в кафе, а? И дождь уже кончился.

Он качает головой, даже не глядя на меня.

– Нет, сегодня не могу. Завтра, с самого утра, мне нужна свежая голова, а после прогулок с тобой там путаница… – Он качает головой и снова погружается в свои чертежи.

Я иду ва-банк.

– Меня звал Макс, а я не пошла…

– Куда?

– Да в кино же, в кино!

– А-а-а-а…

– Вик, а он тебе – как?

– Кто?

– Да Макс же!

– Э-э-э… А я его видел?

– Он заходил к нам на прошлой неделе. Мы вместе пили чай…

– Ну, я… не помню.

Врет. Он все помнит. Все и всех. Он моих ухажеров знает и оценивает ого-го как.

Раз говорит, что не помнит – значит, не очень. И шансов у Макса, стало быть – минус ноль. Но, в общем-то, он и мне – не так, чтобы… Честно говоря, мне они все – не так, чтобы. Потому что…

Ну, чего я упрямлюсь… Время ведь не остановить, и этот вечер – тоже. И себя. Или себя – можно? И ближайшую тысячу лет – по обе стороны от зеленой лампы…

…– Ну хорошо, идем… – я встаю из-за стола.

Она визжит от восторга и бросается мне на шею. Я кружу ее, не касаясь руками. Главное – не касаясь руками…

…Мы сидим плечо к плечу, и я ничего не вижу. Что-то там мелькает на экране, Магда иногда хихикает, а я чувствую ее узкую ладонь в своей, и у меня совершенно пустая голова. Она говорит, что у меня теплые руки. Вот как…

Ужинать я увела его в кафе. У меня был особый расчет: во-первых, не надо будет посуду мыть, а во-вторых, у меня к нему разговор серьезный, а в кафе разговаривать легче.

– Все-таки очень вкусная у них лазанья.

Вик пожимает плечами.

– Что ты хочешь, итальянцы всегда знали толк в еде.

– Вик…

– Что?

– Ничего…

Он замирает на секунду с поднятой вилкой и смотрит на меня.

– Ну говори, говори, я же вижу, что-то есть…

– У меня проблемы с учебой…

– Продолжай, – и он возвращается к еде.

– Я не справляюсь…

– Угу.

– Ну, что ты угукаешь?

– А что мне прикажешь делать?

– Мне нужен совет, а не ругачесть…

– Я уже давно тебя не ругаю…

– Как же… Ты просто так смотришь, что мне стыдно…

Я смотрю на нее и… Господи, дай мне сил…

Чтобы скрыть свое смущение, я делаю вид, что подавился и начинаю судорожно кашлять. Магда похлопывает меня по спине, и я с трудом успокаиваюсь. Цирк, да и только…

– …Ты взрослая, Магда. Ты умная.

Если ты не справляешься, значит тебе неинтересно. Это я настоял, чтобы ты пошла на этот факультет. Значит, есть и моя вина. Скажи, чего ты хочешь, и мы поступим, как ты хочешь. Можно перейти на другой или…

Чего я хочу… Иногда мне кажется, что я не хочу ничего. Просто сидеть – вот так – и говорить, говорить…

Я знаю его лицо до мелочей. Его губы с ложбинкой на нижней. Его спокойные руки. Его плечи и его походку. Его дыхание. Запах его одеколона и его пота… И как он морщится. Я знаю его женщин. Он никогда не приводит их домой, но меняется его запах и его взгляд. Едва-едва, неуловимо. Становится чуть более рассеянным. Тогда я бешусь.

Это никогда не длится больше месяца, да и случается нечасто. Но я – бешусь…

Вот как сейчас, потому что он спрашивает, чего я хочу.

А я не могу ему сказать. Потому, что все сказано уже так…

И так ясно…

Уже поздно, и мы идем домой. Он ведет меня за руку…

…Перед сном я прихожу пожелать ему спокойной ночи. Он по-прежнему сидит над своими чертежами. Прямые плечи, аккуратный затылок.

– Вик…

– Что?

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, заяц…

Мы никогда не целуемся. Даже обычный чмок в щеку – никогда.

Я просто подхожу сзади и обнимаю его за плечи. Прижимаюсь щекой к его щеке и замираю. Вик не шевелится. Молча ждет, когда я уйду, и я понимаю, что мешаю.

– Вик…

…?

– Мама смотрит на нас… Видишь?

Он едва заметно кивает. И молчит…

Фотография на столе, прямо перед глазами – темные волосы, счастливые глаза… Мама… Моя мама и его – Вика – жена. Его женщина. Они поженились, когда мне было десять, и я все помню. И как они смотрели друг на друга – тоже. Потом она умерла, а мы – остались.

Прошло уже целых пять лет.

Мне восемнадцать. И каждый час, как день, каждый день – как год, я живу – невозможностью любви…

Ах, эта зеленая лампа, которая всегда…

Ее звали Тирца. Она была моей женой три с половиной года. Последние пять с половиной месяцев – неоперабельный рак поджелудочной железы. Это не лечится.

Каждый день я благодарю EFO за каждый день – с ней. Каждый день я проклинаю EFO за каждую минуту ее страданий.

Последнее слово, которое она уже не смогла произнести. Только одно слово. Одно имя – Магда… Потом она просто закрыла глаза и перестала дышать.

Мне понадобилось целых четыре года, чтобы научиться умирать от нежности к ней. И с этим – жить.

На то рождество я заболела.

Озноб, температура под сорок и жуткий выматывающий кашель. И тупая боль в груди. Воспаления легких мне только и не хватало. Да еще двухстороннего. Крупозного. Возможны осложнения на…

Три дня я почти не помню, все было как в тумане. На четвертые сутки, ночью, я проснулась, вся насквозь мокрая от выступившего пота. И сорочку и меня можно было отжимать. Но грудь уже не болела, и хотелось есть. Вик лежал рядом со мной, поверх одеяла, одетый, и дремал. И огромная луна прямо в окно…

…Он обтер меня всю насухо и переодел, а потом принес бульон. А еще потом я забралась к нему подмышку и уснула… До утра.

Наша первая ночь – вместе…