– Куда ты голым задом наперед!
– яростно выдохнул Якименко, вскакивая на ноги.
– У него ж волына!

– Так не стреляла ж… - растерянно отозвался Тишак.

– Ладно. Потом поговорим. Сейчас есть дела поважнее.

Сенька Шалый бежал по улице не оглядываясь и время от времени петляя, чтобы преследователям было труднее целиться.

Так. Теперь подворотня… Он успел свернуть в спасительную тьму, но оттуда неожиданно грянул милицейский свисток. Ах ты… Оскалившись, Сенька наугад выстрелил и припустил дальше, к перекрестку. Уж там-то что-нибудь обязательно подвернется…

И точно!… Издалека увидал Сенька ссутулившегося на козлах брички-развалюхи извозчика - вечного, как сама Одесса, прошедшего через все революции, реквизиции и оккупации…

– Конячник, стой!… - Из-за сбитого дыхания грозности в голосе маловато получилось, но извозчик, одетый в какую-то хламину с капюшоном, встрепенулся, заозирался.

Леха Якименко, стучавший сапогами метрах в ста позади Сеньки, даже губу закусил от досады. Чтоб тебя, Шалый!… Неужели опять уйдешь? Ну и везуха тебе!…

Примерился с колена по бегущему. Отрывисто рявкнул ТТ. Сенька, нелепо взмахнув руками, упал, но тут же вскочил и запрыгал дальше.

Извозчику творившаяся на ночных улицах катавасия явно была не по душе. Втянув голову в плечи, он изо всех сил хлестнул было сонную конягу. Дескать, ну вас, граждане уголовники и граждане начальники. Пуля, она завсегда пуля, от своих или от чужих. Особенно в таком веселом городе, как Одесса…

– Сто-о-ой!
– орал Сенька Шалый, морщась от боли в раненой ноге.
– Ох ты… Сто-ой, пристрелю!!!

Извозчик тронуться с места не успел, перед носом еще теплый от стрельбы ствол.

– Гони со всей дури! Даю голдяком!… Удостоверившись в своем счастье, извозчик, или, по-одесски, балагула, от души вдарил вожжами по крупу клячи. Запели под ударами копыт булыжники. От скрипа видавшей виды пролетки, казалось, звенят окна в окрестных домах…

– Уходят!… - Майор милиции Довжик аж привстал на переднем сиденье, следя за тем, как пролетка с Сенькой постепенно растворяется в недрах ночного города.
– Давай!…

– Даю, товарищ майор, - не без яда отозвался шофер Васька Соболь, двадцатилетний парень с покалеченной левой рукой, и управленческий ХБВ («хочу быть "Виллисом"» - так называли советский джип ГАЗ-67), взревев, выкатил из подворотни.

Через мгновение на заднем сиденье, тяжело дыша, угнездились вспотевшие Якименко и Тишак. Майор, обернувшись, бросил на них полный недоброго веселья взгляд:

– Ну что, оперативнички?… Упустили птичку?… Якименко вспомнил голубя, парящего над ночными крышами, свист Рваного и скрипнул зубами. Эта ночь могла оказаться последней и для него, и для Тишака… Могла.

– Догоним.
– Он толкнул водителя в плечо: - Что ж ты? Давай!…

– Нашли себе давалку, - буркнул Васька Соболь, выжимая педаль.

Тишину окраинного двора нарушил тяжелый всхрап запаленного коня, клацанье копыт по камню, скрежет ржавых рессор. Пролетка, скособоченная под тяжестью Сеньки Шалого, въехала во двор и остановилась.

– Будь здоров, - проворчал Сенька, выбираясь из брички. Попытался ступить на раненую ногу и вскрикнул. Задел-таки ментяра. Плохо дело…

Мысленно Сенька был уже там, в тепле и безопасности, поэтому он ужасно удивился, когда извозчик схватил его за плечо, не давая выйти. Не иначе как жить надоело. Все-таки наглые люди встретились ему этой ночью: один орет «Стой!» без волыны, второй так просто за плечи хватает… Морщась отболи, он проверенным жестом поднес пистолет к носу извозчика… и вдруг с удивлением обнаружил, что балагула ловко, не пойми как вытащил у него из ладони ТТ и положил себе в карман. Шалому стало обидно.

– Ну, куда погнал?
– густым голосом произнес извозчик, глядя на Сеньку без всякой симпатии.
– Голдяком грозился - отвечай!

«Тертый калач, - скривившись, понял Сенька.
– Так просто не отделаешься». Тут еще нога разболелась.

– Лопатник-то дома!
– попытался он объясниться.
– Я это… портки еле успел! Ты ж сам видел - на подрыве шел…

Извозчик начал разбирать вожжи:

– Дома, говоришь? Поехали домой…

– Э-э, - забеспокоился Шалый, - возила, жалость поимей! Там мусора шуруют!

– То у них бесплатно и катайся, - сварливо отозвался спаситель, чмокая губами.
– Н-но, пошла, родная…