– Ах! пускай это послужит знаком, навроде выжженного в соответствии с уголовным правом на коже преступника клейма в виде виселицы или колеса, это придаст цену его чувственности. Он должен быть обрезан, Луиза! Причем ты сама должна сделать это, и таково будет мое второе условие: от каждого, кто насладится тобой, ты должна мне принести крайнюю плоть.

– Ха!
– воскликнула моя мать и положила ногу на ногу.
– Ты - бесподобный мужчина. Я постараюсь быть достойной тебя! Лейтенант станет моей первой принесенной тебе жертвой.

– Пожалуй!
– улыбаясь, ответил отец.
– Ты сделаешь Бовуа евреем, а я сделаю тебя... святой: я дам тебе вкусить пищи богов и перед этим наряжу тебя так же, как Артаксеркс нарядил Эсфирь[54] той ночью, когда он соизволил сделать свой член продолжателем еврейского феодализма; нет, лучше: я украшу тебя, как украсил честолюбивый Мехмет Завоеватель[55] свою Ирену, прежде чем отрубить ей голову.

– Непременно, мой милый, и я сама приготовлю все необходимое, а пока пришлю-ка к тебе нашу Каролину; прошу тебя, сделай ей что-нибудь приятное; ее Хельфрид подхватил в Галле[56] горячку и умер, и она безутешна; тебе понравится ее красивая грудь, и, коли ты того пожелаешь, Каролина тебе ее покажет и даже не будет при этом плакать.

– Неужели? Она уже так образована?

– Она прошла мою школу.

– Ага! тогда понятно. Пускай придет.

Мать удалилась, а Каролина явилась перед моим отцом.

– Что прикажете, милостивый господин?

– Не прикажу, дочь моя, попрошу. Подойди ко мне!

Линхен подошла к нему.

– Ты красивая, добродетельная, милая девушка!

– Ах, прошу вас, милостивый господин! Не смущайте меня - мне думается, я такая, какой должна быть...

– Какой же?

– Добродетельной, милостивый господин!

– А какова моя легкомысленная супруга, она ведь не добродетельна... правда?

– Ах, она сама добродетель, сама любовь.

– Что же ты называешь добродетелью и любовью?

Каролина благовоспитанно потупила взор и зарделась.

– Моя жена тебя совратила, то бишь посвятила в тайны любви.

– Милостивый господин, - воскликнула Линхен и упала полковнику в ноги.
– Ах! я прошу вас, ради всего того хорошего, что еще во мне осталось, пощадите меня!

– Дурочка! Что тебе пришло в голову, неужели ты меня так плохо знаешь?

– Ах, - вздохнула Каролина, наклонилась еще ниже и, целуя полковнику руку, оттопырила зад.

– Тьфу! Стыдись, Каролина! Не заставляй меня думать, будто у тебя совсем нет совести, ведь подобная поза редко свидетельствует о чем-то другом. Теперь же, в наказание за то, что ты так во мне ошиблась, покажи-ка мне свои ягодицы.

– Ах, милостивый господин!
– пролепетала Каролина; но мой отец встал с места, взял девушку, уложил ее на кушетку и задрал ее юбки и исподнее.

– Да ты писаная красавица, Линхен!
– сказал, отводя взгляд, мой отец, возбужденный выпуклыми прелестями Каролины.
– Но я не должен созерцать эту красоту, дабы ты не разочаровалась ни во мне, ни в себе.

С этим словами он опустил исподнее на положенное место, накрыл его юбками и аккуратно все расправил.

Линхен пылала.

– Скажи-ка мне, Линхен, что же наша Мальхен по-прежнему шаловлива?

(Вы же знаете, сестры, что меня назвали Мальхен!)

– Все так же, милостивый господин! И, думаю, в этом ее счастье, а то бы была она, как я в ее годы - задумчивой... рассеянной... и...
– тут Линхен запнулась.

– То есть ты считаешь, что озорство не следует наказывать?

– Нет, милостивый господин! Впрочем, и девушек моего сорта не стоит наказывать. Лишь раз мне в школе всыпали розог, но я и по сей день помню, как мне потом было плохо.

– Значит после того наказания ты не стала лучше?

– Нет, ни на чуточку!

– Странно.

– В тот раз со мной наказали еще двух парней; из-за их неосмотрительности в сарае при господском замке случился пожар, а я была с ними, и каким бы добрым не был господин фон Фламминг, он не захотел оставить наш проступок безнаказанным, чтобы в следующий раз из-за подобной нерадивости не случилось какого-нибудь большего несчастья. Я первой получала наказание, меня уложили на школьную скамью, и я вытерпела тридцать ударов розгами по голому заду.

– Бедная девочка!
– воскликнул мой отец и запустил стоявшей перед ним Каролине руку под юбки.

– Потом подошла очередь тех парней, Хельфрида с Хейльвертом, мне было их очень жалко, особенно Хельфрида, с которым теперь, увы! меня разлучила смерть.
– На ее глазах заблестели слезы.
– Сначала на скамье растянули Хейльверта, и, когда с него стянули штаны и задрали ему рубаху, я чуть не лишилась чувств и забыла про боль, и думала лишь о том, сколько же ему, бедняжке, придется вытерпеть...