Лэльдо отвел взгляд от необычной обувки и всмотрелся в лицо старичка. Лицо еще не устоялось, только борода отчетливо выявилась из тумана, да морщинистый лоб. Эливенер видел, как раз-другой вспыхнули и снова утонули в тумане глаза, как прорезался не по-стариковски твердый рот, горбинка носа… и вот наконец все встало на свои места, и острые черные глаза уставились на брата Лэльдо из-под белых бровей. Только тут эливенер спохватился, что ведь ночь вокруг, и луны нет, — как же он все видит? Он немного нервно огляделся — как это получается? Видит деревья, траву, уснувшие цветы, вон там на ветке птичка дремлет… И это совсем не похоже на то, как вообще видит человек с острым зрением в сумерках или ночью, это как-то по-другому…

Лэльдо вопросительно посмотрел на старика, надеясь, что тот объяснит ему происходящее. Старик молчал и в свою очередь рассматривал молодого эливенера.

Брат Лэльдо не выдержал.

— Это ты говорил, что я не похож на других людей? — спросил он.

— Да, это я сказал, — спокойно кивнул старик.

— И чем же я не похож?

— Многим.

— Чем — многим? — брат Лэльдо чуть не кричал, утратив привычную выдержку. И при этом он и сам не понимал, почему его так задело утверждение старика.

— Долго объяснять. Погоди, — вскинул руку старик, видя, что эливенер готов задать следующий вопрос. — Погоди. Я объясню, только немного позже. Мне нужно еще самому понять причины различий… Сначала ответь — откуда ты родом?

— Я с другого конца света, с американского континента.

Старик долго молчал, о чем-то раздумывая, потом поднял голову, посмотрел на брата Лэльдо и резко бросил:

— Пошли.

Эливенер, совершенно не понимая, что происходит, послушно зашагал за стариком к деревьям. Тот шел молча, не оглядываясь, и вроде бы совершенно не интересуясь тем, идет ли за ним чужеземец. Но, конечно, он слышал шаги Лэльдо, как ни легки они были.

Через несколько минут эливенер увидел небольшую поляну, а на ее краю — стоявший под огромным старым дубом шалаш, сложенный из сухих веток и покрытый большими зелеными листьями, похожими на северные лопухи, только с резными краями. Старик жестом пригласил спутника войти.

В шалаше было уютно, пахло сухими листьями и сеном, у задней стенки стоял узкий топчан, покрытый стареньким лоскутным одеялом, а в центре — два грубо сработанных некрашеных табурета и маленький тщательно выскобленный стол, отличавшийся от табуретов, пожалуй, только высотой. На столе брат Лэльдо увидел запотевший глиняный кувшин, прикрытый чистым льняным лоскутком, и две большие кружки.

— Садись, — негромко сказал старик. — Поговорим. Кажется, я нашел наконец того, кого искал так долго и безуспешно. Кажется, мне повезло. Нам всем повезло.

На этот раз брат Лэльдо не раскрыл рта, поскольку не видел смысла в том, чтобы задавать вопросы сейчас. Нужно было подождать. Разобраться. Послушать. И кроме того… и кроме того, молодому эливенеру показалось, что у него внутри, в самой глубине его то ли ума, то ли тела, возникло нечто новое, почти неощутимое и пока что не поддающееся определению. И это тоже требовало размышлений.

Старик снял с кувшина прикрывавший его лоскуток, налил в кружки холодного молока, придвинул одну кружку к брату Лэльдо. Потом тихонько щелкнул пальцами левой руки — и перед молодым эливенером появилась глубокая деревянная тарелка со свежим ноздристым хлебом, нарезанным толстыми аппетитными ломтями. Такая же тарелка возникла и перед стариком.

— Давай-ка сначала поедим, — предложил хозяин шалаша, беря серый ломоть. — А уж потом наступит время разговоров.

Брат Лэльдо молча принялся за еду. Он вдруг почувствовал отчаянный голод, как будто не ел неделю. Когда с хлебом и молоком было покончено, старик снова тихо щелкнул пальцами — и стол опустел.

Старик неторопливо поднялся, жестом показав эливенеру, чтобы тот оставался на месте, отошел к топчану, с кряхтением наклонился и достал из-под него маленькую, до блеска начищенную медную жаровню, трехногую, с затейливыми витыми ручками. Он вернулся к столу, поставил жаровенку в его центр и, сняв крышку, отложил ее в сторону. Потом из кармана портов достал маленький бумажный пакетик. Брат Лэльдо мимоходом подвился тому, что в глухих лесах есть такая тонкая бумага, и откуда только она здесь взялась?… Но тут же сосредоточился на движениях рук старика. Руки у старика были изумительной красоты, молодые, с длинными гибкими пальцами, с гладкими розовыми ногтями… и двигались эти руки плавно и загадочно. Развернув пакетик, в котором оказался серебристо-серый порошок, старик высыпал в жаровню примерно половину его, а остальное снова тщательно завернул и спрятал в карман. Потом приказал, не глядя на брата Лэльдо:

— Зажги.

Эливенер удивленно посмотрел на старика, и тот ответил ему спокойным и уверенным взглядом. В мешочке на поясе брата Лэльдо лежал кремень, но старик явно имел в виду что-то другое. И вдруг Лэльдо понял. Он протянул к жаровне руку и засветил огонек на указательном пальце. Он даже не успел приблизить огонек к порошку, как тот уже задымился. Лэльдо убрал руку. Дымок сначала потянулся тонкой струйкой вверх, а потом вдруг начал извиваться, словно танцуя, хотя ни малейшего движения воздуха не ощущалось в шалаше старика. Клубы дыма становились все больше и больше, но оставались легкими и прозрачными. Дым пахнул пряными травами, в нем были и сладость, и горечь, и привкус тайны… и сквозь его сизоватую вуаль до брата Лэльдо донесся тихий, словно издали, голос старика: