— А шут с ней. Скажи ребятам, пускай заберут, может хоть в чем-то от нее польза будет. Побалуются, потом пускай двигает на все четыре… — фраза оборвалась длинным зевком.

Дима оставил кухонное полотенце, которым вытирал посуду, и повернулся к хозяину.

— Боюсь, двигать ей дальше некуда.

— В смысле? — не понял Мамай.

— Да дохлая она совсем.

— Че, померла? Да ты что? — Мамай уставился на него обалдевшими глазами. Тут у Димы некстати прорезалось чувство юмора.

— Она уже синяя вся. И воняет.

— Вот блин… Ну, может, оно и к лучшему. — врал он, далеко не к лучшему. На душе словно кошки заскребли. Не такой участи он хотел для своей «жертвы». Она же просто шлюха. Она делала то, что ей велели — не своими же руками она его в воду кинула. Он ведь даже этой скотине, Кравцову, жизнь оставил, подарил неизвестно какого хрена. А этой несчастной Юльке, с таким пронзительным взглядом… На миг в сердце Мамая шевельнулась жалость — чувство, забытое еще на школьной скамье, когда он тихо плакал, узнав о смерти отца. Больше он не плакал, и никого не жалел.

— Когда она, ну, померла?

— Не померла, но помрет не сегодня-завтра, — сказал Дима, чуть улыбаясь немного грустной улыбкой.

— Я тебе сейчас шею сверну. — Мамай не на шутку рассердился. С души будто камень свалился, но сон как рукой сняло. — Ты чего воду варишь? Что там с этой сучкой?

— Я же говорю: вся синяя, избитая. Лежит, не двигается, еле дышит. Слабая совсем.

— Кто ее избил?

— Я не трогал. Как вы ее кинули в чулане, так она там и лежит. По-моему, даже не вставала.

— Так ты что, ее даже не кормил, что ли? Пять дней?

«А вы ведь не велели,» — подумал Дима, а вслух сказал:

— Пытался, но она есть не хочет. К тому, что я оставлял, даже не притронулась.

— Идиот!!!

Мамай рванулся к чулану, подергал дверь, но вспомнил, что ключей у него нет.

— Дима! — рявкнул он.

Дима со связкой ключей вынырнул из-за плеча, так что Мамай даже вздрогнул от неожиданности.

— Давай сюда.

Мамай распахнул дверь, и в ноздри ему ударил неприятный запах немытого тела и еще чего-то гниющего. Мамай поморщился, и щелкнул выключателем. Картина, представшая перед его глазами, не внушала радости. Девушка лежала на полу в немыслимой позе, обхватив лоснящиеся растрепанные волосы руками, представлявшими собой сплошной, местами сочившийся гноем, синяк.

Мамай подошел к ней и брезгливо перевернул ногой на спину. Лицо представляло собой не менее ужасающий желто-фиолетовый синяк — видно здорово он тогда ей врезал. Остатки косметики корявыми разводами засохли на щеках и скулах. Не осталось ничего от той блистательной ухоженной красотки, сыгравшей поистине роковую для себя роль убийцы-искусительницы.

— Вставай, слышишь. Я тут не буду с тобой цацкаться.

Лида на мгновение приоткрыла глаза и тут же закрыла их вновь.

— Что за комедию ты тут ломаешь. Вставай немедленно.

Голос ее звучал хрипло, слабо, словно из-под земли.

— Убей меня, не мучай. Я только этого и хочу.

Мамай пришел в бешенство.

— Ты кто такая, чтоб мне приказы раздавать. А ну шевелись, пока не врезал. Убей ее, ишь ты! А кто мне за это заплатит? Или я просто так руки марать буду?

— Оставь, сама умру.

— Нет уж, кончай из себя мученицу корчить.

— Да иди ты… — в этой фразе проскользнуло все, все, что она чувствовала, но пыталась скрыть — и ненависть, и слепая ярость, и бесстрашная готовность умереть… и жгучее желание жить. Мамай рассмеялся.

— Как же, пойду. Хочешь умереть — так я тебя сейчас на кусочки порежу — живьем.

Лида невольно содрогнулась, и Мамай это заметил. Он рывком поднял ее на ноги, стараясь не обращать внимания на запах, и несильно ударил по щеке.

— Я тебя заставлю свои пальцы грызть, ты поняла? Я тебя не рукой — горячим утюгом по щекам поглажу. Ты у меня как миленькая жить захочешь. А ну, давай на кухню жрать.

— Пусти. Больно же.

Лида, похоже, смирилась с тем, что умереть, по крайней мере спокойно, ей не дадут. И теперь глаза ее метали молнии. Впрочем, обессилевший от голода и боли организм отказывался подчиняться разуму и молил об отдыхе, поэтому очень скоро плечи ее поникли, и Лида едва не упала, если бы не сильная рука Мамая, вовремя подхватившая ее за талию.

— Не буду есть.

Мамай посмотрел на нее так, будто собирался сожрать живьем, но Лиде было уже наплевать. Шестым чувством она знала, что он, по крайней мере, сегодня, ее не тронет, и его взгляд и выражение лица ее абсолютно не пугали. Она слишком устала, чтобы бояться.

— Дайте помыться, Бога ради. Больше я ничего не прошу.

— О, да ты, оказывается, леди. — ухмыльнулся Мамай, и сердце его непроизвольно екнуло: ее смерть все-таки не будет на его совести.

Лида пропустила его слова мимо ушей. Наконец-то… что наконец-то? Отсрочка казни? Легкая передышка перед очередной пыткой? Нет сил об этом думать. Хочется спать. Но прежде — смыть с себя это зловоние, от которого выворачивало наизнанку, и обработать раны.