Со времени того скандала многое изменилось. Ездовой теперь вел дела образцово, в строгом соответствии с российским законодательством, удовлетворяясь тем, что мог заработать честно. Для самостоятельных махинаций он был трусоват и не обладал достаточно живым воображением, чтобы изобретать новые криминальные схемы. Для этого у него был Бородин, который время от времени выходил из тени с очередным выгодным предложением.

Принимая эти предложения, Николай Ездовой ничем не рисковал. Документы, которые приносил Бородин, были подлинные, квартиры настоящие, и ни разу за четыре года сотрудничества с этими квартирами не возникло проблем. Никто не выныривал из небытия, чтобы заявить свои права на незаконно проданную жилплощадь, никто не требовал вернуть деньги, не грозился судом и милицией и вообще не шумел. Одно из двух: либо Бородин стал наконец на путь истинный и начал работать честно (в чем Николай Гаврилович очень сомневался), либо разработал схему идеального мошенничества, при котором жертвы не предъявляли претензий.

За четыре года Николай Гаврилович оформил больше тридцати сделок с недвижимостью, устроенных Бородиным. Выручку они, как и прежде, когда Алексей был совладельцем фирмы, делили пополам. Это представлялось справедливым: Бородин находил и окучивал клиентов, Ездовой брал на себя чисто технические, бумажные вопросы, и оба были довольны. Инициатором сделки всякий раз выступал Бородин. Он делал это так смело, словно ему и впрямь нечего было бояться, и Ездовой не раз задумывался о причинах этой смелости. Порой ему мерещились многочисленные безымянные могилы в подмосковных рощах и столичных лесопарках, но против этого протестовали логика и здравый смысл: чтобы регулярно убивать людей и не попадаться, нужна превосходно организованная банда. А разве прокормишь целую банду теми крохами, которые перепадают Алексею от этих сделок?

Довод был шаткий, но Николай Гаврилович предпочитал этого не замечать. И, как выяснилось, напрасно. В один далеко не прекрасный день разработанная Бородиным безотказная схема дала-таки сбой, и первым, увы, об этом узнал не сам Бородин, а именно Николай Гаврилович Ездовой.

Николай Гаврилович снимал под офис однокомнатную квартиру на первом этаже жилого дома. Помимо него самого, в офисе работала только секретарша. Под его началом находились еще четверо риелторов и три дамочки различного возраста и наружности, но с одинаково приятными голосами, которые занимались только тем, что звонили по объявлениям о купле-продаже недвижимости и принимали звонки клиентов. Риелторы мотались по городу, дамочки сидели по домам, и Николая Гавриловича это вполне устраивало: по старой памяти он предпочитал вести дела таким образом, чтобы каждый отдельно взятый работник знал только свой участок и как можно меньше контактировал с коллегами. Это было удобно, это было надежно, но эта медаль, как выяснилось, ничем не отличалась от других: она тоже имела оборотную сторону.

Упомянутая сторона открылась Николаю Гавриловичу Ездовому в один из дней середины августа, когда, пребывая в отменном расположении духа после удачного завершения весьма выгодной сделки, он разрешил секретарше быть свободной и остался в офисе один, чтобы скромно отметить событие. Он открыл хранящуюся в офисе как раз для таких случаев бутылку хорошего коньяка, достал пузатый бокал и с удобством расположился в кресле, но выпить ему помешала мелодичная трель дверного звонка.

Дверь кабинета была открыта, позволяя видеть рабочее место секретарши и висящий на спинке стула забытый ею зонтик. Помянув крашеную бестолочь, Ездовой высвободился из мягких объятий кожаного дивана и пошел открывать. По дороге в прихожую он прихватил зонтик, даже не позаботившись взглянуть на монитор, куда передавалось изображение с установленной над входом камеры. Впрочем, даже если бы Николай Гаврилович увидел красующееся на экране усатое мужское лицо, он открыл бы все равно: никаких провинностей за ним не числилось, а посетитель мог оказаться клиентом.

Но, как уже было сказано, на монитор Николай Гаврилович даже не взглянул и отпер дверь, пребывая в полной уверенности, что сейчас увидит за ней секретаршу, с которой распрощался буквально две минуты назад. В голове у него вертелся заготовленный для этой растяпы полушутливый совет перед уходом показать язык своему отражению в зеркале: возвращаться – плохая примета, а данное действие, по слухам, могло ее нейтрализовать. Готовясь произнести этот совет вслух, он распахнул дверь и не столько испугался, сколько удивился, получив безболезненный, но довольно сильный тычок в лоб открытой ладонью.

Пролетев через прихожую, Ездовой шумно сел на пол посреди приемной. Из прихожей послышался деликатный стук аккуратно закрытой двери и двойной щелчок запираемого замка. Николай Гаврилович поднялся с пола и выпрямился как раз в тот момент, когда из прихожей в приемную шагнул высокий, атлетически сложенный мужчина с воинственной усатой физиономией. Ездовой открыл рот, чтобы поинтересоваться, в чем, собственно, дело, но посетитель не дал ему такой возможности: новый удар по лбу открытой ладонью отправил директора фирмы «Борей» в очередной короткий полет. Чувствуя себя испорченным автоматом по продаже газировки, из которого обманутый покупатель пытается выбить либо проглоченную монетку, либо воду, Николай Гаврилович спиной вперед влетел в кабинет и приземлился на столик, сметя с него бутылку и пузатый бокал. Бокал с печальным треском разлетелся на куски, дорогой коньяк потек на пол, булькая и распространяя умопомрачительное благоухание.

Ездовой не успел пожалеть о пропадающем буквально на глазах коллекционном напитке. Сильная рука взяла его за галстук и начала медленно, но верно наматывать этот дорогостоящий предмет гардероба на кулак. По ходу этого процесса лицо Николая Гавриловича и кулак неуклонно сближались. Кулак был загорелый, со свежими ссадинами на костяшках и, как показалось, неправдоподобно большой, размером чуть ли не с голову пятилетнего ребенка. Он заслонил от Ездового весь остальной мир, и Николай Гаврилович обреченно прикрыл глаза, уверенный, что сейчас эта живая кувалда расколет его череп, как гнилой орех.

Но удара не последовало. Посетитель, которого правильнее было бы назвать налетчиком, по-прежнему держа за галстук, поднял Ездового со стола и толкнул на диван, с которого тот поднялся минуту назад, чтобы открыть дверь.

– Есть разговор, – спокойно сообщил посетитель, присаживаясь на подлокотник слева от Николая Гавриловича. Вблизи от него крепко пахло табаком и одеколоном. И то и другое явно было недурного качества, но Ездовому почему-то пришла на ум казарма. Впрочем, в этом, скорее всего, были виноваты усы и, главное, манера поведения визитера, который действовал по-суворовски, сочетая быстроту и натиск. – Ты не против немного поболтать?