Несколько раз, чиркнув колесиком, Казаков прикурил и с энергией, свидетельствовавшей о состоянии алкогольной эйфории, в котором он сейчас находился, выдул в пожелтевший от многолетних наслоений никотина, смол и кухонного чада потолок толстую струю едкого табачного дыма. На кухне и раньше нечем было дышать, так что эта очередная химическая атака мало что изменила в общем положении вещей; кроме того, Алексею Ивановичу Бородину в интересах дела частенько приходилось терпеть и не такое.

– Давай выпьем за дружбу, – предложил Алексей Иванович. – И за то, чтобы никакая сволочь не лезла человеку в душу, когда ее об этом никто не просит.

– Чеканная формулировка! – восхитился Казаков и стал, щуря глаз от дыма зажатой в углу рта сигареты, нетвердой рукой разливать портвейн. – А то ведь что получается? Пришел человек за кофе, а его так под руку и толкают: мол, да ты этим своим кофе хоть до смерти упейся, все равно скажут – алкаш, от водки сгорел… Вот я, понимаешь, с горя, от обиды, а еще назло этой старой суке вместо кофе вина-то и взял. Чего там, думаю, если за меня уже все решили! Век бы их всех не видел, глаза б мои на них не глядели!

– Ах, как худо жить Марусе в городе Тарусе, – вполголоса процитировал строчку из старой песенки Алексей Иванович. Его поросячья физиономия при этом сохраняла сочувственное, немного грустное выражение.

– Чего? – не расслышал Сергей. – Я говорю, это проклятие большого города, – сказал Бородин. – Всюду глаза и уши, от которых даже в своей квартире не скроешься. Да какие глаза, какие уши! Ведь кто нынче живет в российских городах? Сплошная лимита, вчерашняя деревня без малейшего понятия об элементарных приличиях и такте! Всюду суют свой нос, обо всем судачат в меру своего куцего разумения… Вот оно, стирание различий между городом и деревней, не на словах, а на деле! Не можешь обеспечить деревне такие же условия, как в городе, пересели ее в города, чтобы если не зарплаты и дороги, так хотя бы люди и там и тут были одинаковые.

– Точно, – пьяно кивнул Казаков, – так оно и есть. Кругом одни уроды, как будто их не из деревни, а из зоопарка на волю выпустили!

– И ты хочешь укрыться от них в своей квартире? – с грустной насмешкой спросил Бородин.

– Была у меня такая мысль, – признался Сергей.

– Даже и не мечтай! – с торжеством человека, поймавшего научного оппонента на явном, кричащем противоречии, воскликнул Алексей Иванович. – Забудь и не вспоминай!

– Это еще почему? – прихлебывая портвейн, как чай, и закусывая это пойло едким табачным дымом, возмутился Казаков. – Я им не мешаю…

– Мешаешь, дорогой! Еще как мешаешь! Буквально до смерти. Ведь что получается? Сам ты на скамейке у подъезда не сплетничаешь; жена на тебя соседкам не жалуется – нет жены; милиция к тебе не приезжает, повода вызвать ее нет – словом, не человек, а сплошная тайна за семью печатями! Кто же такое стерпит? В такой ситуации люди, чего не знают, то сами додумают. Оглянуться не успеешь, а они уже сделали из тебя какого-нибудь маньяка или, скажем, людоеда и сами в свою же басню свято уверовали… Сейчас, как я понял, они тебя в алкоголики записали, но это только пока, для начала. Подожди, в этих делах, как в телевизионном сериале: чем дальше в лес, тем больше дров. Скоро они участковому жалобы начнут строчить, что из-за тебя у них молоко в холодильниках киснет, и дети в школе плохие оценки получают. А там и еще что-нибудь придумают…

– Что-то ты не то говоришь, – неожиданно проясняясь, насупился Сергей.

– Не то? – Леха горько усмехнулся. – Почему же не то? Самое то! Другое дело, что слова мои тебе не нравятся. Ну, так ты ведь сам пять минут назад допытывался, друг я тебе или не друг. Если, по-твоему, друг – это тот, кто тебя все время по шерстке гладит, у нас с тобой, Сережа, разные понятия о дружбе. По-моему, друг – это тот, кто всегда говорит человеку правду, какой бы неприятной она ни была. Если, скажем, ты собрался на деловую встречу и спрашиваешь: как, мол, Леха, я выгляжу? – а я вижу, что у тебя, к примеру, сопля под носом висит, и при этом говорю, что выглядишь ты на все сто, кто я тебе после этого – друг?

Алексей Иванович Бородин был недурным психологом – профессия обязывала. Он умел подобрать к человеку ключик и, как правило, буквально с первого слова начинал говорить с очередным клиентом на его языке, оперировать близкими ему понятиями, даже если для него самого эти понятия были пустым звуком. Он был начитан и имел огромный опыт общения с людьми из самых разных социальных слоев, что позволяло ему с одинаковой легкостью входить в доверие хоть к вдове академика, хоть к вчерашнему заключенному колонии строгого режима. Он был специалист экстра-класса, универсал – правда, с основательно подмоченной репутацией, но порой именно пятна на репутации помогают зарабатывать серьезные деньги, которые даже и не снились всяким чистоплюям.

Тщательно проведенная предварительная разведка рассказала о Казакове многое, но не все. Служба в ДШБ, война, контузия, демобилизация по состоянию здоровья, трагическая гибель жены и сына, отсутствие родственников, замкнутый образ жизни, алкоголизм – это ведь только фасад, за которым может скрываться все что угодно – от разочарованного романтика до тупого скота. Одно неверное, не вовремя сказанное слово в такой ситуации может разом поставить на деле крест, и нужно быть настоящим мастером, чтобы, подойдя на улице к незнакомому человеку, выбрать из сотен тысяч фраз именно ту, которую тот хотел бы услышать. А если человек – ярко выраженный, принципиальный бирюк, старательно избегающий контактов с внешним миром, эта задача, и без того дьявольски сложная, становится почти невыполнимой. В данном случае дело осложнялось еще и тем, что Казаков пил на свои и не нуждался в подношениях, которые обычно служат ключиком к сердцу любого алкаша. Да, это был крепкий орешек, но Алексей Бородин его, кажется, раскусил.