Вот почему только ближе к концу рабочего дня он смог переключиться на дело Дойла. Захватив с собой диктофон, он отправился в кабинет Лео Ньюболда.

— Почему ты явился ко мне только сейчас? — спросил лейтенант. — Впрочем, я и сам догадываюсь.

Пока Эйнсли возился с диктофоном, Ньюболд отдал распоряжение секретарю ни с кем его не соединять и плотно закрыл дверь.

— Давай включай запись, мне не терпится ее прослушать.

Эйнсли поставил запись с самого начала, с того момента, как он включил магнитофон в маленькой комнате в непосредственной близости от зала казней. Сначала ничего не было слышно, потом раздался звук открывающейся двери, когда Хэмбрик, молодой офицер тюремной стражи, привел закованного в цепи бритоголового Элроя Дойла, вместе с двумя надзирателями, затем послышались шаги капеллана Аксбриджа, вошедшего последним. Эйнсли тихо комментировал.

Ньюболд внимательно вслушивался в голос — пронзительные реплики тюремного священника.., потом едва различимый голос Дойла, обращающегося к Эйнсли:

“Благословите меня, святой отец…” Вопль Аксбриджа:

“Это богохульство!”… Слова Дойла: “Уберите эту мразь отсюда!”

Ньюболд покачал головой:

— Невероятно.

— Подождите, то ли еще будет.

Чтобы расслышать “исповедь” Дойла, пришлось напрягать слух, так тихо он говорил.

“Я убил несколько людей, святой отец”…

“Первое убийство… Кто это был?”

“Япошки из Тампы”…

Ньюболд — весь внимание — стал быстро делать заметки.

Дойл, между тем, признавался в убийствах… Эсперанса, Фросты, Ларсены, Хенненфельды, Урбино, Темпоуны…

— Цифры не сходятся, — сказал Ньюболд. — Знаю, ты говорил мне об этом, но я все же надеялся…

— Что я не умею считать? — Эйнсли с улыбкой покачал головой.

Запись дошла до того места, когда Дойл начал яростно отрицать свою причастность к убийству Эрнстов: “…Я не делал этого, святой отец!.. Это вранье, мать твою!.. Я не хочу тащить с собой в могилу чужой грех”.

— Останови-ка! — скомандовал вдруг Ньюболд. Эйнсли нажал на кнопку “пауза”. В кабинете со стеклянными стенами установилась тишина.

— Боже, до чего все это похоже на правду! — Ньюболд поднялся из-за стола и нервно зашагал из угла в угол. Потом спросил:

— Сколько Дойлу оставалось жить в тот момент?

— От силы десять минут. Едва ли больше.

— Просто не знаю, что и думать. Я был уверен, что не поверю его словам… Но когда смерть так близка… — лейтенант в упор посмотрел на Эйнсли. — Ну, а ты-то сам поверил ему?

Эйнсли постарался хорошенько взвесить свой ответ:

— Вам известно, сэр, что по поводу этого убийства у меня с самого начала возникли сомнения, и потому… — он не закончил фразу.

— И потому тебе легче было поверить ему, — завершил ее Ньюболд.

Эйнсли молчал. Что он мог добавить к этому?

— Давай дослушаем кассету, — сказал Ньюболд. Эйнсли включил воспроизведение и услышал собственный голос:

“…Ты хоть чуть-чуть сожалеешь о том, что натворил?” “Ни хрена я не жалею!.. Вы должны дать мне прощение за тех, кого я не убивал!”

— Он безумен, — заметил Ньюболд. — Вернее, был.

— Я тоже так подумал тогда и до сих пор так считаю. Но ведь и безумец не всегда лжет.

— Он был патологическим лжецом, — напомнил Ньюболд.

Они помолчали, слушая, как Эйнсли говорит Дойлу:

“…Ни один священник не смог бы отпустить тебе грехи, а ведь я лишен сана”.

И выпад лейтенанта Хэмбрика:

“Хватит тешить свою гордыню, дайте ему последнее утешение”.

Пока звучала молитва Фуко, которую Эйнсли зачитывал, а Дойл повторял, Ньюболд не сводил глаз с подчиненного. Потом, заметно взволнованный, он быстро провел ладонью по лицу и тихо сказал:

— Ты молодчина, Малколм.

Вернувшись за стол, Ньюболд некоторое время посидел молча, словно взвешивал, что перетянет: его собственная предубежденность или только что услышанная исповедь Дойла. После паузы он сказал:

— Ты возглавлял наше спецподразделение, Малколм, так что это дело по-прежнему твое. Что предлагаешь?

— Мы проверим все детали в показаниях Дойла — золотой зажим для денег, ограбление, семья Икеи, нож в могиле. Я поручу это Руби Боуи, как раз для нее работа. Только так мы сможем выяснить, солгал ли мне Дойл.

— Допустим на минуту, что не солгал, — Ньюболд посмотрел на Эйнсли испытующе. — Что тогда?

— А что нам в таком случае останется? Заново расследовать убийство Эрнстов.

Ньюболд сделался мрачнее тучи. В полицейской работе едва ли есть что-либо более неприятное, чем необходимость заново открывать дело об убийстве, которое считалось окончательно раскрытым. Особенно такое громкое дело.

— Хорошо, — сказал Ньюболд поразмыслив. — Пусть Руби берется за работу. Мы должны выяснить все до конца.