Ничто не мешало ее работе. Не было недостатка в снарядах, их хватало на выполнение задачи, наши орудия разили именно те цели, какие были намечены, и артиллерия не заграждала, как это случалось неоднократно, своим огнем движения пехоты. Пехота добивала врага и гнала его на новый убийственный огонь, а не принуждена была своими телами долбить бетонные стены и кровью своей гасить огневую завесу.

— Господи Боже ты мой!
– восклицал Игорь, не замечая в своем возбуждении того, что думает вслух.— Все те же люди, а вот сумели! Достигли!

И, произнеся это чужое словцо, Игорь вспомнил Ожередова, его ясную улыбку, его горькую повесть, рассказанную голосом счастливого убеждения в своей правоте и силе,

— Ну конечно, в этом-то вся штука1—снова произнес Игорь. — Этой правотой и силой народа Алексей Алексеевич сумел воспользоваться как никто, потому что сам верит в них...

И тут же услышал, как въяве, другой голос из-за костра, произнесший с глубоким убеждением и спокойствием, так поразившими тогда Игоря: «После войны достигнем, ничего!» И это «ничего», сказанное точно бы не ради успокоения, а как угроза кому-то, смутило весь ход его мыслей.

— Да нет же, они совсем о другом... это у них Семушкино: «и без немца обдумаем...» Но в чем же тогда связь?

На этот вопрос Игорь ответить себе не сумел, да и некогда было: он уже дошел до командного пункта.

XI

Артиллерийский дивизион полковника Звездинского придан был для согласованных действий пехотному участку, занимаемому 5-м и 6-м стрелковыми полками. Наблюдательный пункт командира подгруппы, куда явился Игорь, помещался непосредственно за первой линией окопов 6-го стрелкового полка. Окопы эти сейчас были пусты, перед ними занимала новую позицию 2-я батарея дивизиона Звездинского. Из рощи со стороны Поповки подтягивались резервы. С захода солнца доносился неутихающий грохот боя. От дыма закат казался малиновым, огненный диск солнца багровым. В этом багровом сиянии, куда только хватало глаз, шло непрерывное перемещение больших групп людей, артиллерии, обозов. Повозки, зарядные ящики, пушки прыгали и ползли по разъезженному шоссе, серой лентой в облаках пыли тянулись войска. Навстречу им двигались фуры с ранеными и партии пленных, В ложбине бугры развороченной земли и трупы казались ржавыми пятнами, обезобразившими невозмутимость луговой зелени. Далеко, в клубах рыжего дыма, что-то хлопало, взрывалось, тяжко вздыхало, торжествующе и протяжно пело. Там, у второй линии окопов противника, кипел бой, и уже все знали на пункте, что разведчики 5-го и 6-го стрелковых полков миновали первую линию и проникли южнее дороги Олыка — Покашево в окопы второй линии. От корпусного инспектора артиллерии поступил приказ вынести вперед точки наблюдения, и на пункте шли спешные приготовления к переходу на новое место, заранее намеченное. Сейчас здесь находились оба генерала — командир дивизии и бригадный, чины штаба дивизии, полковник Звездинский и несколько артиллеристов.

Они все горячо и оживленно обсуждали только что полученные сведения о том, что не только на их участке, но и по всему фронту армии действия артиллерии оказались настолько успешными, что вся линия обороны противника взломана. Только в группе генерала Зайончковского артиллерийская подготовка была не совсем удачна, пехота почему-то в начале семнадцатого часа, не дожидаясь общего штурма, бросилась на штурм в районе Черныж и успеха не имела, дошла только до проволочных заграждений и залегла, потеряв около двух тысяч человек...

— И все-таки,— подхватил бригадный, — задача ими выполнена, господа, как хотите! Немецкие резервы остались против деревни Черныж и не ушли на юг, к нам, чего так боялось командование, отчего бы и нам самим могло порядком не поздоровиться! Тут уж мои пушки мало чем могли бы помочь.

— Бог миновал, Аркадий Николаевич,— возразил комдив,— что уж тут! Если эдак пойдет дальше, назавтра обязательно общий штурм, и вся укрепленная полоса противника от дороги на Дерно до Носовича будет в руках нашего корпуса, вы увидите!

И, распушив свою рыжую с проседью бороду, которой он славился во всей армии, командир дивизии повел голубыми глазами по лицам слушателей и среди них узнал только что подошедшего Игоря.

— А, капитан! Дорогой мой! С хорошим почином! А? И этакий скрытник! Представьте, господа, нарочно приехал посмотреть на наше торжество за день до прорыва — и хотя бы слово! Уж я умолял его: «Вы на ушко мне, когда начинаем?» — а он только разводил руками: «Нам знать не дано ни дня, ни часа!» Этакий хитрец!

Генерал засмеялся, подрагивая животиком, белый «Георгий» запрыгал в петлице на его пухлой груди.

— Ну, господа, я еду! Желаю вам успеха на новой квартире,— Не угодно ли со мною? — обратился он к Игорю. — Проедем вдоль линии и в штаб, к самовару.

Игорь отказался, ему хотелось поговорить с Звездинским, его тянуло к старым знакомцам: какая-то крепкая нить связывала его с ними.

Внимательно выслушав рассказ Игоря о том, что ему удалось увидеть на наблюдательном пункте, Звездинский заметил, что, однако, и нам порядком досталось. Огонь по батареям его дивизиона отличался особенной точностью, и, сколько раз он ни менял позицию и как ни маскировался, австрийцы неизменно нащупывали его.

В одной только второй батарее из пяти офицеров выбыло трое и тридцать девять нижних чинов!

— А Линевский? — невольно вскрикнул Игорь.

— Линевский, кажется, жив,— невозмутимо ответил Звездинский.— Он очень милый человек, не правда ли? Сейчас его батарее предстоит новое дело.

И полковник вкратце сообщил, какого рода задачу предстоит выполнить.

XII

— Случилось то, чего я боялся...