Родзянко продолжал рассказ 0 своей встрече с отцом и о новостях, которые он от него услышал. Старик возмущался воровством в военном министерстве и передал за достоверное, что Шуваев — военный министр — нынче тоже продался.

— Голова пухнет от этих разговоров,— заметил кто-то и снова стал заводить граммофон.

— Наш кретин воображает, что он тут как в петербургских салонах, где так забавно ссорить одного с другим и вести интригу,— подсаживаясь к Игорю, заговорил Трумилин.— Развел у нас такую грязную кашу, что хоть вешайся... Все на интриге и протекции, все на перемещениях и подсиживаниях, а о настоящем деле никто в ус не дует. Отдуваемся на передовой только мы, грешные,— ротные командиры и солдаты. А солдаты у нас, доложу я тебе, на диво люди. Ты меня знаешь, никакой этой демократии у меня нет, о народе я только и знал, что он нехорошо пахнет, только тут открыл я на него глаза. Какой народ! Ты и представления не имеешь!

Игорь чуть заметно улыбнулся. Не поздновато ли пришло сюда это «открытие»?.. Но Игорю не хотелось спорить, объяснять, рассказывать о своих впечатлениях. Разморенный жарой, усталостью, он слушал.

— Вот, например, я тебе какой случай расскажу,— продолжал с наивным удивлением Трумилин.— Под Рай-местом отличился один — Березов, фейерверкер четвертой артиллерийской бригады, присланный нам из первого армейского. Он корректировал огонь на передовой линии, на наблюдательном пункте... И вот, представь себе, во время атаки он вместе с пехотой ворвался в окопы. Там лежал провод, брошенный улепетнувшими немцами. Березов тотчас же приспособил его, установил связь со своей батареей и стал корректировать огонь. Поблизости непрерывно стрелял неприятельский пулемет. Он сковывал движение императорских стрелков. Березов увидел, что пехота несет урон, и, пробравшись вперед, указал батарее новую цель. Он продолжал давать указания с наблюдательного, пока пулемет не замолчал. И ведь это все по собственному почину! Никто ему не приказывал. А вот поди ж ты!

Сидевшие поблизости молодые подпоручики согласились, что этот случай «героический».

— А все-таки надо сознаться, что солдат уже не тот, далеко не тот, что был,— возразил подпоручикам поручик, помогавший Борису Всеволожскому размешивать крюшон. — Стал рассуждать и даже не стесняется офицеров, высказывает мысли этакие...— И поручик помахал в воздухе серебряной ложкой.

— Скажи прямо — революционные,— заметил Борис, подхватывая из крюшона консервный персик, и, прищурясь, причмокивая полными губами, стал медленно его разжевывать.

— Да, если хочешь...— согласился поручик.

— А ты что же, полагаешь, он не видит всего того безобразия, какое идет у Безобразова? — крикнул с койки Трумилин.

— На своей спине чувствует,— согласился Глеб,— теперь это еще что... Он верит, что Брусилов не даст его в обиду, а когда мы были у Эверта...

Гусар подхватил с другого конца стола: он кричал, чтобы заглушить граммофон, играющий «Веселую вдову»:

— Если хотите знать, с нами воюют не только вооруженные немцы, но и наша «мирная» немчура, к которой мы так благоволим. Я сам сколько раз со своим разъездом налетал на горящие постройки... Кругом ни души — откуда быть пожару? А исследуешь окрестность — все ясно: жители-немцы сигнализируют своим из тыла наших войск.

— Милашка, это детские игрушки! — подхватил Родзянко.— Сигнализируют не одни они... Сигнализируют из Царского... вот что страшно!

Все примолкли, ни в ком не вызвало это замечание протеста, только Всеволожский перестал жевать. Граммофон продолжал выкрикивать: «А в старом парке вечерком все пары шепчутся тайком...»

— Когда находишься на фронте, видишь, что армия воюет, как умеет и может,— раздался чей-то, не узнанный Игорем, голос из затаенного угла,— а когда попадаешь в Петроград, в тыл, видишь, что вся страна ворует. Все воруют, все грабят, все спекулируют!

Было что-то в голосе и в самих словах такое неумолимое, убежденное, что Игорь невольно приподнялся на локте и попытался разглядеть лицо говорившего.

—'Слишком просто, Голенищев,— заметил Трумилин,— дело тут куда глубже. Все беды у нас от одного корня. Я теперь это твердо знаю. Если на фронте мы еще кое-как держимся, так только потому, что у нас есть еще честные генералы вроде Брусилова, а не одни только Эверты...

— Нет у нас генералов! — с горячностью подхватил гусар.— Это либо немцы-предатели, как Эверт, либо саботажники, как Леш...

— Леш еще недавно отчество свое «Вильгельмович» на «Павлович» переменил, — успокоенно промолвил Борис Всеволожский, заглатывая персик.

— А если и русский, вроде Безобразова, так либо купленный, либо дурак, — наденут на него звезды, вот он и генерал,— подсказал брату Глеб и запел тонким фальцетом: — «Тихо и плавно качаясь, горе забудем вполне...»

— А мы что-нибудь знаем? — озлобленно вскинулся Трумилин.— Что-нибудь умеем? Мечемся, шлепаем лапами, как щенки, брошенные в воду... Ни новой техники, ни нового метода ведения боя, ничего о современной войне мы не знаем! Как еще немцы нас не расколошматили — понять невозможно!..

И, внезапно охладев, безнадежно махнул рукой.

— Нужны решительные действия, наступление, ощущение всеми единой разумной воли, — прибавил от себя гусар,— а этого нет нигде, за исключением Брусиловского фронта. Да и тут при наличии Безобразовых...

— У Алексея Алексеевича руки связаны.

— Хуже! Рот заткнули!

— Да и слушать не хотят!

— А Алексеев? — спросил один из поручиков.

— А что Алексеев? — воскликнул Родзянко.— Хороший военный, Михаил Васильевич плохо понимает жизнь своей страны. Это впечатление моего отца.