И это тоже способ не дать деньгам себя испортить. Или вот еще. Бурвиль и другие люди.

Другие люди - это значит друзья, но также все те, с кем он встречается: мальчик, с которым он обменялся парой слов, и даже публика...

Я уже говорила: для него "человек это человек", что угадываешь по его взгляду, всегда одинаковому, независимо от того, на кого он направлен, на "сильного мира сего" или "зеваку" - безразлично. Взгляд, в котором сквозит всегда одинаковое любопытство, слагающееся из непроизвольной симпатии и желания знать. Взгляд, устремленный прямо, без боязни встретить взгляд другого.

Тем не менее бывает, что он отворачивается: например, когда перед ним льстец, извергающий комплименты, как фонтан воду. Тогда этот взгляд смущенно избегает взгляда собеседника. Глаза щурятся, чтобы лучше его замаскировать. Улыбка гаснет и заменяется вежливой сдержанностью. Затем Бурвиль, сухо рассмеявшись, отворачивается... Однажды такой льстец распинался в моем присутствии, и Бурвиль сказал мне потом в сердцах: "Просто не понимаю, как человек может быть настолько лишенным чувства собственного достоинства. Не выношу таких типов, потому что... потому что мне самому неудобно за них!"

Я почти никогда не слышала, чтобы он говорил о ком-нибудь равнодушно. При том, что провести его нелегко и он прекрасно подмечает чужие недостатки, он почти всегда сглаживает отрицательную характеристику оговоркой: "Он не слишком симпатичен, но ведь надо учесть и то, что..."

Вот почему беседы с ним доставляют истинное удовольствие. Его размышления свидетельствуют о поразительном знании человеческой натуры, о здравом смысле, которого у него не занимать стать. Ему присущи мысли без затей и своеобразный юмор, подчеркиваемый улыбкой, чуть приподнимающей уголки губ, чтобы отразиться в глазах. Он возвращает цену затасканному слову, возвращает цену тому, что добрые люди думают, не решаясь сказать из опасения, что недостанет ума -гораздо легче прослыть умником, изрекая злые парадоксы, нежели говоря правду избитыми фразами.

Бурвиль говорит без изысков. Но как человек искренний и прямой, ненавидящий страдание и несправедливость, он возмущается страданием и несправедливостью. На вопрос, доволен ли он пребыванием в такой-то стране третьего мира, где он снимался, Бурвиль отвечает, что не может хорошо чувствовать себя там, где всюду проглядывает нищета, и начинает рассказывать, как ему было там нестерпимо тяжко... Если его воспоминания касаются войны, звучит тот же протест против ее возмутительной нелепости.

Мои предварявшие книгу записи о Бурвиле заполнены его размышлениями - им не нашлось места ни в одной главе -вполне отвлеченными, и тем не менее они характеризуют его лучше тех рассказанных им историй по поводу которых возникли.

Например, когда мы говорили о его детстве, он, вспоминая своего учителя, рассказал, что это был за прекрасный человек и как он встретился с ним на официальном приеме в родных краях. Разговор зашел об этом приеме, и Бурвиль, напустив на себя чопорность, изобразил присутствовавших на нем особ -красивых господ при орденах и регалиях - и всю сцену приема, но в конце концов расхохотался: "Я не знаю, как вести себя в таких местах... Понимаете, у меня язык не поворачивается сказать "господин президент" или "мэтр"... Не могу - и все тут - назвать "мэтром" даже того, кем восхищаюсь, это ужасно смешно. И как сказать, например, "монсеньер" епископу?"

Он мне рассказывал, что фирма, занимавшаяся прокатом фильма "Через Париж", организовала в рекламных целях конкурс носильщиков парижских вокзалов, победитель которого награждался путешествием в спальном вагоне до Марселя, где сам Бурвиль должен был его встретить и целый день сопровождать с одной официальной церемонии на другую. И он вспоминает одно связанное с этим происшествие. "Победителем оказался североафриканец, но кое-кого это не устраивало, и того хотели обвинить в жульничестве. К счастью, другой носильщик из Нормандии, и это было мне приятно, хотя ложным патриотизмом я не страдаю, доказал, что победил именно североафриканец. Терпеть не могу расизма... А во время банкета в Марселе, все по той же причине, что он не француз, к нему обращались "на ты". Не понимаю, как люди позволяют себе кого-нибудь тыкать: лично я "на ты" только с тем, кто "на ты" со мной"...

Но еще в моих записях есть отдельные слова, смысл которых ясен лишь мне одной: "дети", "материнский день",

"присуждение наград", потому что в тот день мы разговаривали о наших детях и нашей семейной жизни...

На этом хочется ненадолго остановиться и рассказать о Бурвиле-семьянине.

Дело не только в том, что с именем Бурвиля не связаны светские сплетни. Он не единственное исключение. Дело в том, какое место в его жизни занимают жена и дети или, скорее, в том, что ему удалась личная жизнь, удалось найти равновесие между человеком и актером. Разумеется, если я расскажу вам о Бурвиле, который после рабочего дня просит детей показать отметки в дневниках, беспокоится о больном горле одного из них, обсуждает с женой предполагаемую покупку ковра, сходит на кухню и, приподняв крышку кастрюли, заглянет, что приготовлено на ужин, расскажет за столом о мелких происшествиях дня, велит младшему сынишке убрать локти со стола... а когда улягутся дети, ведет беседу с женой о трудной проблеме (например, о подписании очередного контракта - он не принимает решений, не посоветовавшись с ней) - вас это не удивит. Вы знаете, что так оно и должно быть...

Все это покажется вам в порядке вещей, разумеется, в отношении Бурвиля. Скорее, вас удивляют, наверное, те актеры, жизнь которых - серия светских скандалов, потому что они живут... как актеры, то есть их образ жизни полностью определен средой. Вот почему то, что покажется вам естественным в жизни Бурвиля, не так уж естественно, не так уж в порядке вещей. Чтобы жить, как он, нужна особая предрасположенность, весьма редкая у актеров. Если верно, что жизнь актера при нормальных обстоятельствах может распределяться, как и для всех нас, между семьей и профессией, верно и то, что эта профессия отличается требовательностью, полна соблазнов и готова поглотить целиком тех, кто к ней причастен. Но если Бурвиль не поддается дешевым соблазнам, когда они не отвечают его желаниям, - это не только вопрос нравственности, это вопрос вкуса.