Шрифт:
– Именем? Дак… - Мишук слегка смешался.
– Гавриил, должно… Должно так!
– Дак и я знаю, - отмолвил архимандрит степенно, - муж смыслен был и строгого жития. Последнее лето, сказывали, болел, а всё подвиг свой не пременил на иное и скончал живот достойно.
– Вот вишь, родня-то у тя, Федорыч, знатная!
– подхватил боярин.
– Что дядя, что батька! Я-то тово брата не знал, а Фёдора Михалкича знал близко. Батя мой сильно ево любил! Скорбел, как помер Михалкич! Скорбел! Да и сам уж недолго жил после тово… Да, вот! Раньше, позже, а все мы на Москву потянули! Ты как, вовсе из Переславля ушёл?
– Вовсе. И землю продал, и дом.
– Да-а-а… - протянул боярин. И замолк. Его-то родовая вотчина была под Переяславлем. Задумался. Покивал.
– Ну, да… - сказал, словно бы себе самому.
– Докуль Иван Данилыч велико княженье содержит, дотоль и Переслав в московской воле стоит!
– А што, - решился прошать Мишук, - могут и отобрать город, ежели?…
– «Ежели» допустить нельзя!
– весело возразил боярин, рассмеявшись.
– Пото и едем! Все, Федорыч! Отъели, отпили - подымай людей!
Скоро кошмы были свёрнуты, вытерты и уложены котлы и прочий доходный снаряд, и долгий обоз вновь потянул тёмной змеёю по слепящему извиву снегов вверх по Оке, мимо Лопасни, на зимние лесные переволоки в Дебрянску и оттоль вниз по Десне, мимо Чернигова и Вышгорода в далёкий-далёкий Киев.
Задал всё же задачу Михайла Терентьич Мишуку. Вота как? Выходит, ещё и Переяслав могут отобрать у московского князя, коли великого княженья ся лишит? Подумалось так, и стало жалко отцовой и своей родины. Хоть и вырван корень, и порушено всё там, и весь он, со всеми своими, перебрался на Москву, а всё ж: из земли можно вырвать, из сердца не выдерешь - родина! Ну, даст бог, Иван Данилыч великого княженья не отдаст никому. Не отдадим и мы, поможем, чем сможем! Хоша и здесь, в пути! Задальше Мишук уже не думал, далеко было. Это уж забота боярская, не его! Своё дело сполнить исправно - то и добро. Как батька покойный баял: честен будь да верен! Сам-то небось вон: великого боярина окоротил!
– подумалось об отце с лёгкою завистью. Сам Мишук таково-то не дерзнул бы и помыслить.
Засыпанная снегами, в тёмных оснеженных лесах, в белых лентах замерзших рек и ниточках санных дорог, едва прочерченных катышками застывшего навоза, голубая под солнцем, серо-серебряная в сумерках и пугающе холодная тёмною морозною ночью, под высоким мерцанием звёзд, лежала страна. Белою пылью снегов заносит поля и утонувшие в сугробах деревни, курящие седыми струями дыма, розового на заре. Теряясь в лесах, пересекая поля, от погоста к погосту, от города к городу тонкою муравьиной вереницею, исчезающей порою в струях метелей, ползёт по стране санный обоз. И крохотные, в отдалении, кони и сани, и ещё более крохотные, чуть видные, седоки везут с собою, с поминками, дарами и грамотами великого князя владимирского, тяжкий груз тайных замыслов московского властителя Ивана Данилыча Калиты.
Глава 12
У Феогноста, начиная с Жаравы, всё росло и ширилось глухое раздражение: на увёртливого Гедимина (сущего язычника!); на латинских патеров; на всю эту дикую Литву, приобщить которую к истинной православной вере едва ли возможет и он, Феогност; на бессилие и разброд среди христиан православных; на полное произвола и безлепицы самоуправство местных володетелей во всём этом краю, невесть кому подчинённом и неведомо кем управляемом. Ему удалось объединить вновь распавшуюся было митрополию токмо потому, что незадолго до его приезда (и к счастью!) скончался литовский православный митрополит Филофей. Но не успели сего митрополита предать земле, как уже оказалось, что имущество церковное - земли, стада и богатства - разграблено, расхищено неведомо кем, а частью присвоено князем Червонной Руси Любартом - Дмитрием Гедиминовичем. (Таковы здесь крещёные литовские князья!) Феогност твёрдо намерился составить опись пропавшего церковного имущества и требовать возврата. Однако успех сего был явно сомнителен: слишком высоко сидел властный похититель. Восхощет ли злостный язычник, обманно принимавший крещение от латинян, великий князь Гедимин, заставить своего сына воротить добро греческой православной церкви?
Там в Константинополе, откуда его посылали, снабдив твёрдыми инструкциями: возродить престол митрополитов русских в Киеве и не допускать впредь послаблений ни великому князю владимирскому, ни великим князьям литовским, - там явно не ведали и не понимали, что же здесь происходит на деле! И чем они могли помочь ему теперь в его нелёгком подвижничестве, когда новый император, Андроник Третий, как он узнал только что от тайных гонцов, наголову разбит турками при Филокрене и зашатавшийся престол кесарей византийских начинает искать спасения в сближении с католическим Западом?!
Он ехал в Киев, всё ещё на что-то надеясь. Некогда, ещё во граде Константина, он и сам хотел сесть на митрополию именно в Киеве, воротить сему древнему граду значение церковной столицы Руси и разумно править русской церковью, искусно лавируя меж Сциллою и Харибдой [14] славянских земель - меж литовским и владимирским великими князьями, никому явно не отдавая предпочтения, но каждому указуя в делах духовных.
Подрагивая от холода в своём возке - осень уже переломилась на зиму, - Феогност нетерпеливо поглядывал в оконца. Мягкие увалы Карпат в тусклой позолоте буковых лесов, уже припорошённых снегом, отступали, изглаживаясь, и по мере того, как отходили и отступали леса, открывая взору далёкий степной окоём, преображались жилища смердов: дрань на кровлях сменялась толстыми соломенными накатами, мазаные стены домов будто всё более и более врастали в землю, менялись одежды и даже лица встречных селян, и сама славянская речь начинала звучать по-иному.
14
Сцилла и Харибда– в древнегреческой мифологии два чудовища, жившие на прибрежных скалах по обе стороны Мессинского пролива и поглощавшие мореплавателей. Выражение «между Сциллой и Харибдой» обозначает, что опасность угрожает с той и с другой стороны.
Встречали митрополита то пышно (порою до чрезмерности), то грубо, и всякий раз неясно было: Гедиминовы ли приказы стояли за каждою из этих встреч или сами князья и воеводы здешних городов измышляли кто во что горазд? Изредка попадались татарские разъезды. Жадно оглядывали поезд митрополита, а иные даже и ощупывали платье и добро митрополичьих слуг. К счастью, ханский ярлык действовал и тут - грабить явно их остерегались.
Киев, впервые увиденный им, был жалок. Зимний, безлюдный, утонувший в оврагах и в седой оснеженной путанице садов, на три четверти пустой город над текущею во льдистых брегах рекою казался скорее кладбищем, чем живым поселением русичей. Давно, едва ли не со времён Батыевых, не чиненные соборы - София, Михайловский Златоверхий да обрушенная громада Десятинной церкви - стояли одинокими памятниками былой славы Золотой Руси. Треснувшие своды Золотых ворот, валы с сожжёнными и не восстановленными городнями да мазанки, мазанки, мазанки среди огородов, оврагов и садов - вот и весь некогда гордый Киев, столица обширной страны Руссии - древней Скифии!