Шрифт:
Вечером Мишук, захватив ряднину, отправляется в клеть.
– Издрогнешь тамо! Возьми хошь одевальник!
– советует Катюха.
– Ничо! Тулуп накину, ежели что, - отвечает он, проходит двором и лезет во тьму клети, пахнущую кожей, зерном, соленьями и неистребимым запахом прошлогодней рыбы от пустых бочек. Сын, Никита, прилазит к нему спустя ещё час (верно, с девками дурил на качелях). Устраивается рядом, обминая сено.
– Тятя, а чево я не так молвил-то? Ить князево дело сполнял! Чай не купецки обозы разбивали! Чево я, по-твоему, не должен был и в поход идтить?
Сын жарко дышит, сожидая, что скажет отец, и Мишук медлит: не так ответь - отмахнёт, и всё тут. А ноне сам пришёл, то хорошо! Не спужать бы ему молодца! Зачинает осторожно сказывать про отца, но всё как-то не так выходит. Хочет про честь и совесть, а выходит - о походах да подвигах. Сын, сопя, прерывает родителя:
– Я тоже, как деда, в молодших долго ходить не стану!
– И широко, сладко зевает: - В поход бы сызнова!
Заснул сын. Сопит, громко дышит во сне. Мишук закрывает его и себя погоднее, прижимается к сыну. От парня идёт горячее тепло, а сам он стал что-то нонече мёрзнуть порой. Чует: бродит в Никите сила, жажда дела, успеха, и не останови - полезет, пойдёт на все! Батя был не таков. Тоже настырный, да не экой какой-то! Эх, Никита, Никита! Ведашь ли ты, что есть честь? Вот и нашёл слово, да не поимел сказать. Сын спал как убитый и видел во снях неправдоподобно красивую тверскую княжну и себя перед нею - в дорогом платье, на атласном горячем жеребце…
Глава 28
Узбек сидел, кутая руки в рукава халата. Приходит час, когда угасают острые радости молодых лет, когда устаёшь от жён, когда - у самого самовлюблённого - нарастает глухая тревога о грядущем после него, о враждующих наследниках трона, когда въяве становит тщета усилий и сугубая краткость бытия, когда данным свыше сверхчувствием ловишь неблагополучие в своём обширном улусе и в доме своём. Всё можно не замечать, не понимать, сложить на кого-то иного - на коназа Александра или коназа Ивана, что не могут вместе жить на одной земле, на советников, слуг… И всё равно не отворотишь лица от пределов судьбы и бремени прожитых лет!
Чадили жаровни. Сейчас за кирпичной стеною - холод весны, пронзительной сырью несёт от синей, перемешанной с битым льдом воды. Скоро зацветёт степь… И, может быть, надо попросту, бросив все, вскочить на коня? Зачем?! Конь прискачет сюда же, как бы долго ни летел он, стремительный, по весенней степи, - в это душное, тяжёлое великолепие. Зачем они вышли из своих запредельных равнин сюда, на реку Итиль [31] ? Зачем подарили ему, его крови, его сердцу, эту тоску по кочевью, этот повторяющийся с каждой весною тревожащий зов? Его предки, его великие предки! Ставшие мечтою, марой, преданием, строками мудрых арабских книг, тёмные язычники, не ведавшие пророка! Его кровь, зов его сердца, пращуры, покорившие мир… Почти покорившие мир и незримо покорённые растоптанными ими народами! Что осталось от них? Пыль дорог, пыль пустынь, пыль времён и конские костяки в высокой траве степей. И это все? И в этом - слава мира и ужас народов?
31
Река Итиль– Волга.
Узбек встряхнул головой. Это была вновь мара, наваждение, козни шайтана. Ударил в серебряное било. Вбежал слуга - готовный, стремительный. Узбек, полуприкрыв веки властных усталых глаз, брезгливо оглядел холопа, сам не зная ещё, что прикажет. Помимо воли, мимо желаний охладевшего сердца пришло ему в ум должное. Должное было теперь - судьбы урусутских князей, его улусников. И по глазам слуги увидел: именно того ждут от него нынче вельможи двора, ожидающие приёма, - старший визир и беглербег. Его подданные или тюремщики его? Ибо без их упорной воли не может он днесь вершить ни одного, дела в Золотой Орде, в его Орде, в его улусе.
– Зови!
– приказал он. И угрюмо ждал, грея ладони над рдеющим тёмным огнём. Войдут и, с поклонами, сядут по сторонам ковра…
– Прибыл коназ Василий из Ярославля.
– Знаю!
– Мог и не прибыть!
– возразил визир.
– Урусутский великий коназ Иван посылал воинов перенять ярославского коназа Василия по дороге в Сарай.
Чадили жаровни. Лица визиров были бесстрастны, и Узбек не мог бы сказать сейчас, сколько каждый из них подучил даров от тверского князя. Даже ежели и так, ежели Иван хотел почему-то задержать князя Василия…
– Ярославский коназ привёз серебро. Он утверждает, что коназ Иван утаивал ярославскую дань, чтобы опорочить его в твоих глазах, повелитель, и отобрать у него Ярославль.
Узбек молчал, кутаясь в парчовый халат. Можно было призвать и расспросить этого князя Василия. Следовало сделать это. Неважно, сколько заплачено этим двоим тверскими боярами! Сейчас ему говорят правду. Иван становится опасен. Он берет города один за другим.
Александр прям и честен. Был ли он, Узбек, прав, разрешив казнить его отца и брата? Жизнь Михаила вырвали у него помимо его воли. Казнить Дмитрия он тоже долго не желал… Быть может, надобно принять покорство тверских князей, воротить великое княжение Александру, а Ивана… Что тогда делать ему с коназом Иваном?
Узбек всё ещё молчит, но вельможи, знавшие своего повелителя лучше его самого, удовлетворённо переглядываются.
– Коназ Иван с двумя сынами уже едет сюда! Прикажет ли повелитель привести ему нынче вечером коназа Василия?
Прикажет. Узбек молча наклоняет голову. Этот Василий Давыдович, как кажется, женат на дочери Ивана. Сейчас он будет жалобиться перед ним на своего тестя. Возможно, просить военной помочи противу отца жены! Дошло же у них до того, что Иван ловил зятя по дороге в Сарай!