Игорь, искавший Вышеслава, отъехал прочь расстроенный, не найдя друга.

Затем к Золотым воротам подъехала на низкорослых лошадках толпа берендеев, которые гнали перед собой около сотни киевлянок. Среди пленниц были даже молодые монахини из местного женского монастыря.

Хотя и очень неохотно, но берендеи расстались с такой знатной добычей.

Пленницы же, обретя свободу, плакали от радости и обнимали своих избавителей. Иные из них были еле одеты и посинели от холода на пронизывающем ветру. Переяславцы отогревали замерзших полонянок возле костров, отдавали им свои плащи.

Потом переяславцы отняли полон у выходивших из Киева дружинников дорогобужского князя, те повязали не только бояр и боярских холопов, но даже архиерея из Георгиевского храма. Дорогобужцы, уступая силе, отводили душу ругательствами, поминая нехорошим словцом Глеба Юрьевича. Переяславцы не оставались в долгу и крыли отборной матерщиной дорогобужцев и их князя, которого не было видно в сече, зато в грабежах он преуспел.

И вот появился еще один отряд черных клобуков, который вел пленников. И мужчин и женщин. Все пленники были полураздеты, степняки посрывали с них шушуны и шубы, поснимали платки и шапки, оставили многих без теплых сапог и чеботов.

Воевода переяславцев, рассердившись, приказал отнять у черных клобуков не только пленников, но и снятую с них одежду и все награбленное злато-серебро.

Предводитель черных клобуков начал было возмущаться, но воевода поднес к его носу мозолистый кулачище и пробасил:

— Убирайся, покуда цел!

Черные клобуки ускакали, нахлестывая коней, будто вихрь промчался сквозь ворота.

Пленники, не веря своему счастью, торопливо разбирали шубы, шапки и сапоги, брошенные степняками на истоптанный подтаявший снег. Среди них было много юных боярышень и купеческих дочерей, растерявших в постигшем несчастье былую надменность, но не утративших свою девичью красу. К ним, оставшимся без отцов, матерей и старших братьев, переяславцы отнеслись с особым участием. Помогали одеться и обуться, делились хлебом, отводили в ближайшие дома греться, поскольку у костров места уже не было.

Игорь, толкавшийся среди освобожденных пленников, нечаянно коснулся руки стройного юноши в изодранном полушубке, на плече у которого рыдала молодая женщина с распущенными по плечам светлыми волосами. Юноша взглянул на Игоря. Его красивое лицо выглядело уставшим, на пораненной щеке засохла кровь.

У Игоря радостно забилось сердце:

— Вышеслав! Живой!

— Игорь?! Откуда ты взялся?

Да, это был Вышеслав, который обрадовался встрече не меньше Игоря.

Светловолосая женщина при виде этой сцены перестала рыдать и удивленно глядела на обнимающихся друзей.

— Отец твой тоже в Киеве, — молвил Игорь, тормоша Вышеслава. — Как я рад, что отыскал тебя! А это кто?

— Это Бронислава, дочь боярина Кудеяра, — ответил Вышеслав и нахмурился. — У нее мужа убили и отца, а дочь она потеряла. Вернее, разлучили ее с дочерью черные клобуки, когда делили меж собой пленниц. Нас с нею одной веревкой повязали, мы так и ночь всю провели в каком-то подвале.

Игорь сочувственно покачал головой в островерхом шлеме.

— Помочь бы ей, Игорь, — сказал Вышеслав.

— Я бы рад, но как?

— Дай ей коня и дружинников, пусть поищет дочь у других ворот. Иль там пленников не освобождают?

— Освобождают, — ответил Игорь, — так Глеб Юрьевич повелел. Он теперь из Переяславля на киевский стол перейдет.

— Ну дай Бог ему доброго здоровья, — произнес Вышеслав без особой радости в голосе.

Брониславе посчастливилось разыскать дочь среди освобожденных пленников у Лядских ворот. В тот мартовский день многие киевляне, вызволенные из неволи, отыскали кто сына, кто дочь, кто отца с матерью… И все же горечь от страшного погрома Киева и гибели многих киевлян довлела над всеми и омрачала минуты радости бывших пленников.

Был год 1169-й от Рождества Христова.

Воевода Бренк не отпустил Вышеслава с Игорем в Путивль, заявив, что намерен сделать из сына искусного воина.

— А уж потом ты сам решишь, в чьей дружине служить, в Игоревой иль Олеговой, — сказал Вышеславу строгий отец.

По раскисшей от весенней распутицы дороге дружина Игоря возвращалась в Путивль.

Старшие дружинники ворчали:

— Взяли на щит Киев, а домой идем с пустыми руками! Будто не с победой возвращаемся.

— Суздальцы, те не постеснялись, набили мошну доверху и ополонились, а у нас ни серебра, ни рабов.

— У Глеба Юрьевича деньжат выпрашивали на хлеб и на овес лошадям. Смех, да и только!

— Зато у князя нашего совесть чиста, ему ведь чужого не надо! Он, видать, ради удовольствия ратоборствует.

Игорь слышал недовольные разговоры, но вида не подавал. Он даже с Олегом поругался из-за того, что тот разрешил своим воинам пограбить лабазы фряжских купцов. Олеговы дружинники разошлись и не только растащили все имущество фрягов, но даже надругались над их женами и дочерьми. Олег закрыл на это глаза, поскольку дружинники и его не забыли, подарив своему князю самую красивую из дочерей фрягов, которую звали Изольда. Эту Изольду Олег взял с собой в Новгород-Северский.