Она глубоко затянулась, чтобы успокоиться.

— Я не понимаю вас.

— Ваши глаза, Женевьева, — мягко сказал он. — Вы никогда не избавитесь от этого. Тот же цвет, что у нее, но свет в них… совершенно другой. Да и все остальное — как будто то же самое и одновременно совершенно другое.

Женевьева стояла, не в силах вымолвить ни слова, ожидая, когда упадет топор.

— Они научили вас всему, — сказал Прим. — Разве не так? При условии, конечно, что наш друг Дизар будет выполнять роль гида и ментора, но оставили без внимания один важный факт, самый важный. Тот самый, который сразу дал мне понять, что вы не можете быть Анн-Мари Треванс.

Не удержавшись, пойманная с поличным Женевьева выпалила:

— И что же это?

— А то, что она работала на меня, — просто сказал он.

Она села, из последних сил пытаясь в сложившихся ужасных обстоятельствах контролировать себя. Прим раздвинул занавески на окне, и дождь застучал по стеклу невидимыми пальцами, как будто Анн-Мари была снаружи и пыталась войти в комнату. Он продолжал говорить, не оборачиваясь:

— Но есть еще кое-что, о чем вы просто не могли знать: еще до того, как вы появились здесь, мне сообщил о вас один из наших агентов в Лондоне, «крот», проработавший в ИСО достаточно долго.

Это был настоящий удар.

— Я не верю вам!

— Это правда, уверяю вас, но к этому мы вернемся позже. Давайте поговорим о вашей сестре. — Он обернулся. — Когда мы обосновались здесь, то знали, что не привлечем к себе особого внимания, так что я поспешил послать в Лондон своего агента, который больше подходил для этой работы, чем Анн-Мари Треванс. — Он задернул занавески и повернулся. — Анн-Мари была кем угодно, но только не дешевкой.

— И что же дальше?

Он продолжил спокойным голосом:

— Она передавала в ИСО достаточно информации, чтобы всех удовлетворять. Конечно, большая часть ее сообщений была не такой уж важной. Она использовала одного мужчину, который, как мы знали, участвовал в Сопротивлении, и мы его не трогали. Я даже позволил ей завербовать Дизара — для полноты картины. Потом Лондон узнал о весьма важном совещании и предпринял беспрецедентный шаг. Ее позвали туда, и я приказал, чтобы она отправилась на встречу.

— А она всегда исполняла то, что вы ей приказывали?

— Ну конечно. У нас, видите ли, была Гортензия, маленькая слабость Анн-Мари. Единственное звено, связывающее ее с вами, это любовь к вашей тетушке.

Женевьева посмотрела ему прямо в глаза.

— Единственная причина, заставлявшая ее все это делать. Неужели вы не понимаете?

Он покачал головой:

— Я не думаю, что вы когда-либо хорошо знали вашу сестру.

Дождь сильнее забарабанил по стеклу. Женевьева сидела молча, не в силах говорить, так велико было напряжение.

— Зная, что вы играете со мной, я счел разумным заняться Дизаром.

— Рене? — прошептала она.

— Да, сообщение, которое сорвало его с места так спешно, послал я. Когда он добрался до места, его уже ждал Райсшлингер со своими людьми.

— Где он сейчас? Что вы с ним сделали?

— Он застрелился, — ответил Прим. — Очень быстро, в голову, прежде чем мы успели его разоружить. Чтобы защитить вас, как мне кажется. Он, должно быть, знал, что долго в руках Райсшлингера не продержится. У каждого человека есть предел терпения, наступающий рано или поздно. Но это не имеет значения. Наш человек в Лондоне дал нам всю необходимую информацию. Наш «крот» в ИСО. Тот самый доктор Баум, которого, я думаю, вы знаете. Единственной проблемой было то, что он уже какое-то время работал на другую сторону, и я это знал. Видите ли, у меня в Лондоне есть более надежный источник информации.

— Вы лжете, — сказала Женевьева.

— Ваша сестра в данный момент находится в камере на Рэглен-Лейн, 101 в Хэмпстеде. Она, как мне сообщили, совершенно помешалась. Вам хоть это известно?

Ответ вырвался у нее инстинктивно — возмущенный и яростный:

— И это вы, свиньи, сделали ее такой! Она была вашим агентом, а патруль СС надругался над ней. Они разрушили ее, эти звери. Вы знали?

— Это неправда, — сказал он, и на его лице появилось что-то вроде сожаления. — Это были ваши люди.

В наступившей тишине Женевьева застыла от ужаса.

— Что вы имеете в виду? — прошептала она. — Что вы пытаетесь внушить мне?

— Бедная моя Женевьева, — сказал Прим. — Думаю, вам лучше выслушать меня.

Его рассказ в основном совпадал с тем, что Баум сообщил Крэйгу Осборну. Теперь Женевьева узнала правду, настоящую правду о ее сестре, о добром докторе, о приюте Роздена и о Мунро.

Когда Прим замолчал, она какое-то время сидела, вцепившись в подлокотники кресла, потом открыла портсигар и достала сигарету. Удивительно, как эта чертова привычка помогает! Она подошла к сводчатому окну, открыла его и выглянула в дождь. Прим подошел к ней. Женевьева обернулась и встретилась с ним взглядом.