Навстречу господину из горда вывалила вся челядь, во главе с старым Рекином, который служил ещё отцу Гольдульфа. Недобрыми вестями потчевал ярл преданного дружинника - пал его сын Ульф в далёких землях от вражьего меча. Одно утешение - пал с честью, а значит пить ему отныне вино в стране Одина Валгалле, участвовать в битвах наравне с богами, погибать и вновь воскресать для новых битв. Завидная участь для смертного - пасть в бою, а потому и не выказал Рекин своего горя, а принял весть с достоинством.

За старыми викингами, защитниками Гольдульфова горда, сыпанули жёны и дети. Среди прочих и Ула, теперь уже вдова Ульфа сына Рёкина, на которую Владимир давно глаз положил, но в чужом дому не живут по своему укладу. Дружина Владимира в сторонке посмеивается, пока чужие шеи женские руки обнимают. Хоть и не очень весело мечникам, но не умываться ме слезами, на чужое веселье глядючи. До родного дома и им путь ведом, а вот когда они на тот путь встанут, знает только князь.

Суровый и неприступный горд, отгороженный от внешнего мира глубоким рвом, предупредительно разинул зев навстречу хозяину и кинул под ноги прибывшим свой язык - подъёмный мост. По этому мосту уже и телеги покатили к пристани в сопровождении Гольдульфовых рабов. Добыча на драккаре изрядная, так что оборванцам придётся попотеть.

За телегами мелькнула знакомая фигура. Вот кого Владимир никак не чаял здесь увидеть. А рядом с Добрыней незнакомый князю нурман, сурового и неприступного вида, с холодными как северное море и такими же серыми глазами. Ростом Владимир догнал дядьку, а вот плечами никак не сравняется. Скалит Добрыня зубы по вечной своей привычке, но большие синие глаза на мир смотрят настороженно. Впрочем, Владимиру он явно рад - прижал крепко к окольчуженной груди, только металл о металл звякнул.
– А мы по делу наведались с ярлом Скатом в Гольдульфов горд, - пояснил Добрыня причину своего здесь присутствия.
– Кузнецы местные самые добрые в округе. Ярл Скат холодно кивнул Владимиру и хриплым голосом поздравил с победой. Глаза его при этом оставались неприветливыми, а на обнимающего жену Гольдульфа он и вовсе глянул со злобой. Но нурманская вежливость требовала поприветствовать хозяина, и ярл, держа прямо крупное тело, шагнул с подъёмного моста в толпу.

– Повезло вам с Гольдульфом, как я вижу, - усмехнулся Добрыня.

– Кто силён, тот и прав, - равнодушно бросил Владимир.

– Зато ярлу Скату выпала неудача. Потрепало его драккары у скалистых берегов, так что пришлось возвращаться.

– А большая у него дружина?

– Три сотни викингов.
– Добрыня поплыл в улыбке навстречу Гольдульфу: -С добычей тебя, ярл, и пусть возвеличит Один твоих павших воинов.

Перед жилым домом-халлом расторопная Гольдульфова челядь уже свежевала быка. Хотя одним быком, пожалуй, не обойтись - две дружины, почти полторы сотни человек сядут за столы. Да и пир предстоит не простой, а благодарственный за дарованную Одином победу. Ну и в память об ушедших в Валгаллу героях.

– У нас в страну Вырай тоже неплохо провожают, - усмехнулся Добрыня, проходя мимо ободранного быка.

– А как там встречают?
– спросил Владимир.

– Попадём - узнаем.

Горд, потревоженный возвращением хозяина, жил своей жизнью, хотя и в несколько ускоренном против обычного ритме. Всё, что нужно для жизни свободного ярла, Гольдульф производил сам, ну а то, что произвести был не в силах, брал с чужого берега, не спрашивая разрешения хозяев. Даже по случаю победы Гольдульфа кузни горда не прекратили работы, и удары тяжёлых молотов перекрывали людской ор.

Первые телеги с пристани уже простучали колёсами по опущенному мосту, и желающие могли руками пощупать ярлову добычу. Желающих было много, но среди них не оказалось ярла Ската, гордой поступью удалившегося в ближайшую кузню. Гольдульф тоже ушёл в халл, предоставив Рекину право принимать и сортировать добычу. Владимир остановился с Добрыней у входа, искоса поглядывая на красивую вдову Ульфа, которая трудилась наравне со всеми, готовя пир для вернувшихся из похода героев. Бёдра у неё были широки, а стан гибок, и одежда не могла этого скрыть от глаз Владимира.

– Молодшая твоя дружина у ярла Рулава, - сказал Добрыня.
– Уговорим Ската или нет, а выступать надо. В Новгороде всё готово.

– Надо так надо, - кивнул головой Владимир, с трудом отрывая взгляд от бабьей юбки.

В халле, на возвышении, уже накрывали столы для викингов ярла и мечников князя Владимира, а старый седой как лунь скальд, повидавший в своё время немало чужих земель, теребил струны своего инструмента. Голос скальда не столько сладкий, сколько трескучий, и поведёт он песню издалека, вплетая изредка в неё новые строки, прославляющие ныне живущих, а уж насколько длинной будет та строка - зависит от щедрости дающего. Мир принадлежит тому, кто храбрее и сильнее всех - так поёт старый скальд, и захмелевший Владимир с ним согласен. Как согласны и все взошедшие за этот стол, во главе которого сидит хозяин, имея по правую руку от себя князя Новгородского, а по левую хмурого ярла Ската. Неважно, идёте вы на битву во славу Одина или Перуна, боги помогают только тем, у кого меч острее, у кого дружина больше. Помогают тем, у кого хватает отваги наперекор другим сказать - моё.

Среди прочих гостей скальд упомянул и ярла Ската, воспев его прошлые подвиги и пожелав успехов в новом походе.

– Ты идёшь в Новгород с Владимиром?
– удивился ярл Гольдульф, поворачиваясь к соседу.

Ярл Скат растерянно хлопнул ресницами и бросил рассерженный взгляд на скальда. В этом году у него уже была неудача, а этот седой безумец, похоже, собирается накаркать ему другую. В Новгород ярл не собирался, во всяком случае не решил для себя этот вопрос окончательно, хотя Добрыня его звал, обещая золотые горы. Но громкие слова скальда поставили Ската в неловкое положение: нельзя отказываться от объявленного похода, это не понравится Одину и тот не пошлёт нерешительному удачи.