Охотник Степан Иванович Ушаков был дома, но готовился снова в тайну — чинил нарты.

Собаки понимали, в чем дело, и визжали от нетерпения.

— Из Москвы ко мне?! — Охотник понюхал табак и сказал что-то жене.

На столе появились горячая медвежатина и тарелка с брусникой.

— Степан Иванович, говорят, много медведей убил?

— Однако, много. Вот едим девятьсот двадцать пятого…

— Всех так и считаете?

Степан Иванович нюхает табак, достает из сундучка завернутую в тряпицу стопку засаленных записных книжек.

— Вот, записано…

Листаю слипшиеся страницы, исписанные печатными буквами. Пять-шесть слов — и частокол палочек. «20 августа 1937 года. Шестером на Еловке охотились». А дальше палочки. Каждая палочка — убитый медведь. Он метил тех, в которых сам стрелял. За неделю — шесть палочек…

Время от времени хозяин «Записок» подводит итог. «1944 год. Всего убито 49 медведей».

— В тот год много стреляли. Война. Продукты давай. Я три тонны мяса сдавал. За один день, помню, четырех медведей убил.

— И сейчас пишешь?

Достает из кармана помятую книжку. Те же печатные буквы и палочки. «Охотился на Еловке. Убил 13. Трудно дошел, болели ноги».

— В этом году много зверей. Можно было больше стрелять. Рыбкоп не берет…

Тайга не делает охотника разговорчивым.

Наш разговор — вопрос и ответы.

— Мне сейчас без двух шестьдесят. Стрельнул первый раз, когда было пять лет. Отец отошел, а я по уткам из дробового. Хорошо помню: одну подбил, отец на выстрел бежит: «Как же ты, разбойник, ружье удержал?!» В десять годов из винчестера у зимовья медведя свалил.

— Говорят, гуся на лету пулей бьешь?

Нюхает табак, вспоминает. Просит внука собакам понести медвежатины.

— Молодыми дурачились: кружки у огня кверху швыряли. В мою не все попадали, а я всегда дырки производил. И теперь в пять копеек на сто шагов попаду. Ноги вот, ноги бастуют…

Снимок из книжки моего коллеги, шведского фотографа-анималиста Свена Йильсетера. Медведей он снял на Аляске. Образ жизни у этих зверей такой же, как на Камчатке. Фотографу повезло — семь рыболовов сразу.

Каждое лето после промысла, после ночевок в снегу охотники уходят опять в тайгу, к горячим ключам, лечиться. «Я все ключи знаю: от поясницы, от живота, от ног, от простудных чирьев. Всегда помогало». И в этом году ключи свое сделали, но что-то осталось в ногах у охотника. А надо идти…

— Опять на медведя?

— Соболей буду бить… Нет, соболей не считал. Волков, лисиц, росомах, соболей не считал. Медведей считал — большой зверь. Можешь ты его положить, а то и сам ляжешь…

По именам вспоминает охотников, которые из тайги не вернулись. Потом долго роется в сундучке, достает свидетельство сельскохозяйственной выставки.

— Награду Москва прислала. И медаль была. Медаль кум попросил — на свадьбу поехал. Пусть поносит на свадьбе. Он тоже много зверя добыл…

— Степан Иванович, а приходилось не убивать зверя?.. Ну видишь, а рука не поднимается убивать?

— Однако, было. К одному подошел близко. Чувствую, видит, а не бежит. Ходит, интересуется. Во весь рост поднимаюсь, не убегает — спокойный, глядит, интересуется. Товарищ сказал: «Пошто не стрелял?» — «Не мог — как человек ходит, интересуется…»

— А остальных девятьсот не жалко?

Это вопрос человека из густонаселенного места, где медведи живут только в сказках, и охотник не понимает вопроса.

— Жалко? Жалко, если просто так убил, ну если убил и бросил. Я так не бил. Я один раз увидел сразу семнадцать медведей и не стрелял — было не надо. А когда надо, десять дней, бывает, ходишь одного ищешь. Ноги вот, ноги бастуют…

Пятьдесят лет в тайге. Вся жизнь — охота. И развлеченье — охота, и хлеб, и опасности, и вот болезни пришли. И опять надо идти…

Собаки визжат от нетерпения во дворе. В мешок уложены спички, соль, сухари и патроны. Стоят у дверей лыжи, подбитые оленьим мехом, и свежеструганая лопатка — ставить капканы.

Мать внизу почему-то не шевелится. Медвежонок еще не все понимает.

— Степан Иванович, а было такое, что мог бы и не вернуться?

— Было… — Нюхает табак, вслух перебирает разные случаи. Потом мы идем во двор. На растянутой шкуре охотник находит дырку от удара ножом.