«Для меня это откровение» — доктор М. Д. Роопваль (Индия). «Я не знаю ни одного другого музея, который трактовал бы предмет таким же образом» — доктор В. Эдвардс (Англия). И так далее. Записи сделаны под впечатлением увиденного. И дело не только в редких коллекциях, дело в умении расположить и подать экспонаты.

«В музее я породнил природу и искусство». Это давало необычайный эффект воздействия. Это и объясняет обилие отзывов в старых пожелтевших тетрадках. В одной из записей ценность музея определена просто и точно: «Огромное национальное достояние».

Конечно, у большого ученого было много друзей и сподвижников. Он вел переписку с биологами всей земли, правой рукой его по работе в музее были талантливые, ныне живущие художники-анималисты Василий Алексеевич Ватагин, Алексей Никонорович Комаров. Из Калужской губернии, из крестьянской семьи, ходившей в Москву на заработки, выросла в музее целая династия художников-таксидермистов Федуловых. Два брата и сын одного из братьев, ныне живущий Дмитрий Яковлевич, сделали те самые тысячи прекрасных экспонатов, начиная от крошечных, величиной со шмеля колибри до слонов и белых медведей.

А теперь надо вернуться к началу этих заметок. Музей закрыт. Пылятся скрытые от человеческих глаз экспонаты. Непролазная теснота, сырость. Семь человек (нынешний штат музея) прилагают усилия, чтобы спасти от гибели большие ценности. Следует сказать теперь главное.

* * *

«Музею срочно нужно специальное помещение».

Эти слова были сказаны еще до войны. После войны тридцать ведущих ученых, докторов естественных наук, обратились в правительство со специальным письмом о нуждах музея. 6 апреля 1946 года было разрешено проектировать здание и были отпущены нужные средства. Решение не было выполнено. Сейчас даже трудно сказать, почему не было выполнено. Через десять лет по ходатайству множества людей было принято новое решение. Был заказан проект специального здания. Его выполнил архитектор Е. В. Козлов. Здание вполне отвечало задачам музея. В Москве, в районе Фрунзенской набережной, началось строительство. Это были счастливые дни для всех, кто знал музей. Хранитель музея в те месяцы не спал ночей, просматривал картоны, уточнял размещение коллекций в просторных залах. Газеты откликнулись на событие, которого долго ждали. «Нигде в мире, в том числе в Англии, на родине Дарвина, нет подобного музея. Строительство нового здания приветствуют ученые многих стран», — писали «Известия». Там же была опубликована заметка из Лондона. В ней говорилось о зависти англичан, которые не имеют столь значительного музея. И вдруг гром среди ясного неба: строительство прекратить! Мотив: «А зачем нам музей лучше, чем в Англии?» Очень возможно, что при решении посчитали: речь идет о музее, где собраны вещи, труды ученого. Но в том-то и дело, что это не «музей Дарвина» а музей дарвинизма!

Так или иначе строительство было прекращено. На этом месте возвели балетную школу Большого театра. И ходатаям музея надо было начинать все сначала. Те, кто знает последние дни Котса, помнят его слова: «Теперь все погибнет».

Да нет же, не должно погибнуть дело, нужное людям! В октябре 1964 года было принято еще одно решение: строить! Отпущены деньги, решено использовать прежний проект с некоторыми доработками, учитывающими достижения строительной техники. Строительство внесено в «титульный список». Все, кажется, хорошо. Но дело на прежнем месте.

Есть постановление Моссовета, есть десяток разных согласований, но Главное архитектурно-планировочное управление не может подыскать земельного участка в Москве. Обещались различные сроки: «Месячный срок, трехдневный срок». Все сроки прошли. Средства, отпущенные на 1965 год, не использованы. В этом году строительство опять внесено в «титульный список».

Но все идет по прежнему кругу. И потому совершенно необходимо обращение к министру культуры, председателю Моссовета, начальнику архитектурно-планировочного управления.

Уважаемая Екатерина Алексеевна Фурцева, уважаемый Владимир Федорович Промыслов, уважаемый Геннадий Нилович Фомин, за вами слово в этом многострадальном деле.

* * *

Дело нашей совести — найти достойное место ценностям, собранным для народа. Это нужно науке. Это нужно для просвещения — многие тысячи людей могут получить наглядный ответ на вопрос: почему он таков, окружающий нас органический мир? В Москве почти тысяча школ. Урок естествознания, проведенный в стенах музея, стоит многих часов занятий.

Стало быть, и простой хозяйский расчет говорит в пользу музея. Музей, так же как «Третьяковка», как Большой театр, может стать гордостью государства. Наконец, и уважение к подвигу человеческой жизни должно быть положено на весы. Иначе нельзя. Наше общество, как никакое другое, должно ценить человеческое бескорыстие, увлеченность и благородство в служении людям.

15 апреля 1966 г.

Кто-то из журналистов сказал: приезжающий в Токио на неделю пишет книгу, пробывший месяц — пишет статью, живущий в Японии годы не берется писать. Что-то похожее происходит, когда хочешь рассказать о человеке: дольше знаешь — труднее искать слова.

Бориса Вепринцева я знаю пять лет. В первую неделю знакомства, когда он был биофизиком-аспирантом, я не мог написать, потому что он твердо сказал: «Не надо, будет мешать работе».

Я тогда спрятал блокноты, не стал расспрашивать.

Мы подружились. Сообща съедено много соли и много черствого хлеба в блужданиях по лесам, и хотя по-прежнему существует табу: «это будет мешать…» и я чувствую себя человеком, «прожившим в Японии многие годы», все-таки рассказать надо. Сейчас я отложил карандаш и в который раз прослушал пластинку… Это не музыка. Но, может быть, именно эти звуки послужили началом человеческим песням и нынешней музыке. Наверняка все начиналось с этих звуков, которыми и сегодня наполнены леса и рощи.