Присели в глубине заведения. Правда, мимо шел в туалет нескончаемый поток посетителей. Уэйд и Бент решили, что они направлялись туда сделать понюшку-другую, но полицейские охотились на убийцу, а не на жалких рабов дурмана. В принципе, это уже стало представлять проблему, едва город начал обрастать южными трущобами. На пустяки уже можно не обращать внимания. Когда кругом убивают, некогда гонять юнцов, занимающихся малеванием скабрезных надписей-графитти на стенах. Некогда штрафовать водителей трейлеров за подачу сигналов в запрещенных местах. Не хватало сил ловить людей, влетающих в подземку, не заплатив за проезд. Когда все усилия направлены на бой с убийцами, насильниками и бандитами, все остальное выглядит обычными издержками цивилизации.

— Расскажите нам о Сонни и Дикс, — сказал Уэйд.

— Я их не знаю, — ответила Долли. — Могу я что-нибудь поесть? Я пришла сюда, чтобы поесть.

— Разумеется. Что бы ты хотела, Долли?

— Мороженое, — сказала она. — И пожалуйста, с шоколадом.

Они взяли ей большую порцию шоколадного мороженого.

Она вдруг сказала, что ей хотелось бы и с ореховой присыпкой.

Официант взял вазочку, отнес к стойке и добавил присыпки. Когда он принес порцию, Долли немедленно взяла ложку и принялась уплетать мороженое.

— Мнака, — заметила она. — Вкусненько.

— Сонни и Дик, — сказал Бент. — Оба мужчины, оба черные.

— Я люблю черных мужчин. — Подмигнув, она облизала губы.

— Да, нам говорили.

— Мнака, — снова произнесла она, облизав ложку.

— Где они сейчас? — спросил Уэйд.

— Я их не знаю.

— Как фамилия Сонни? — допытывался Уэйд.

— Да не знаю же. — Она снова зачерпнула ложкой мороженое, опять облизала ее.

— А у Дика?

— И его не знаю.

— Помнишь, что было ночью в четверг?

— Не-а.

— Помнишь, где вы тогда были?

— К сожалению, нет. Не-а. А где я была?

— Примерно в десять вечера, немного позже. Помнишь?

— Простите, нет.

— Помнишь Слоун-стрит?

— Не-а.

— Дом 3341 по Слоун-стрит.

— Очень хорошее мороженое, — сказала она. — Вам надо попробовать. Хотите? — Она протянула ложку Бенту.

— На третьем этаже, — продолжал Уэйд. — Ты, Сонни и Дик. Варили наркоту на свечке.

— Наркоту не употребляю. Я чистенькая.

— Помнишь перестрелку?

— Ничего я такого не помню. Можно еще мороженого?

Они заказали вторую порцию. С присыпкой.

— Нет, вы определенно должны попробовать, — проговорила она. — Такая мнака.

— Один из твоих дружков заряжал девятимиллиметровый "узи", — сказал Уэйд.

— У-у! Это еще что такое? — спросила она.

— Большущий пистолет с магазином на двадцать пуль. Он в нас из него стрелял на лестнице, помнишь?

— Я даже не знаю, где Слоун-стрит. — Долли передернулась.

— Долли, слушай внимательно, — сказал Уэйд. — Отложи ложку и слушай.

— Могу есть и слушать.

— Отложи ложку, ласточка.

— Я же вам сказала: могу...

— А не то я тебе паршивую руку сломаю, — с угрозой произнес Уэйд.

Она положила ложку на стол.

— Один из твоих дружков убил человека!

Она промолчала. Только глазела на него, злая, потому что он не давал ей есть мороженое.

— Ты знаешь, что один из твоих дружков — убийца?

— Нет, я этого не знаю.

— Мы думаем, что это Сонни, но, может, и Дик. Так или иначе...

— Да не знаю я этих людей, пустой звук для меня.

— Он убил отца одного полицейского, — сказал Уэйд.

Долли заморгала.

Он наклонился к ней поближе, давая ей возможность хорошо рассмотреть шрам от удара ножом, твердый и розоватый, над левым глазом... Гуляешь с черными, солнышко? О'кей! А как тебе нравится черный с таким красноречивым шрамом?

— Отца полицейского, — повторил он подчеркнуто грозно.

Возможно, она была "накачана" до бесчувствия еще минут десять назад, а может, все еще витала в облаках, сказать было трудно. Но теперь в ее тусклых, мертвых глазах появилась искринка. Она уже позволила словам различаться и запоминаться, а важнейшим разрешила проникать в сознание.

— Знаешь, чем это пахнет? — спросил Бент. — Если кто-нибудь убивает отца у полицейского?

— Не знаю никого по имени Сонни.

— Это пахнет тем, — продолжал Бент, — что все полицейские города будут гнаться за убийцей, пока не настигнут и не схватят его. И пусть он тогда спасибо скажет, если останется в живых по дороге в трюм.