Он говорил им: «Шах погряз в разврате, Мы голодны, а шах сидит на злате.

А для чего? Ведь золото не вата!

Оно и дорого и жестковато.

Что лучше для сиденья, чем подушка: Она мягка, ей и цена полушка.

На золото, что тратит шах безбожно, Одеть и накормить голодных можно.

За золото великие табибы1 Больных и слабых исцелить могли бы.

О, если бы ко мне вернулось зренье, Большие б совершил я измененья!»

Народ рыдал от этих слов горячих,

Но кто ж умеет исцелять незрячих?

И бог, которому Аяз молился,

Не то не мог помочь, не то ленился.

И всё же в сотый раз молил Аяз:

«Верни, о боже, свет померкших глаз!»

Однажды весть его достигла слуха:

На свете есть, мол, нищая старуха,

Которая от всех болезней лечит

Тех, кто, придя, ни в чём ей не перечит.

Готовясь зренье возвратить Аязу,

Сказала знахарка такую фразу:

«Коль возвращу сейчас тебе я зренье,

Чем ты, Аяз, прославишь исцеленье?»

Аяз промолвил: «Шах погряз в разврате, Мы голодны, а он сидит на злате.

Сгустилась мгла над нашим отчим краем, А я его мечтаю сделать раем.

Когда и вправду ты вернёшь мне зренье, Я совершу большие изменения».

«Быть по сему», — раздался голос бабки. Она порылась, вытащила тряпки...

(Когда-то бабка принесла лекарство Из некоего царства-государства.

Там возвышалась над землёй чинара, Пунцовая, как зарево пожара.

Старуха сорвала один листочек, Сожгла листочек, а золу — в платочек

Свернула, завязала узелочек,

И спрятала в заветный уголочек...)

Старуха знахарка, дождавшись ночи, Присыпала золой Аязу очи.

Стонал Аяз. Во сне ему казалось,

Что пламя глаз невидящих касалось..

Иной читатель здесь промолвит слово: «Простите, исцеление слепого

Не по плечу науке утончённой,

А вы суётесь с бабкой неучёной».

Не горячись, читатель, без причины, Ведь сказка чудотворней медицины.

* *

*

Прозрел Аяз и увидал воочью То, что ему казалось тёмной ночью.

Увидел вновь и землю он, и небо,

И цвет землистый трудового хлеба;

Пути людей, окутанные тьмою,

Детей, бредущих по миру с сумою;

На бедняках увидел он заплаты,

На богачах — заморские халаты.

И, потрясённый в первое мгновенье,

Он был готов проклясть своё прозренье.

Итак, Аяз прозрел на оба глаза,

И собрались друзья вокруг Аяза.

И каждый думал, что, мол, делать впредь, Невмоготу, мол, шахский гнёт терпеть.

Друзья забыли про еду и сон И вспомнили, что есть такой закон —

Коль в споре шах потерпит поражение,

Он должен уступить бразды правленья.

Он должен отойти, посторониться,

А выигравший спор — на трон садится.

Аяз промолвил: «Мгла над нашим краем, А я его мечтаю сделать раем.

Друзья мои, пойду я во дворец И там найду победу иль конец».

Он отряхнул халат, надел чарыки, Пустился в путь опасный, в путь великий.

* *

По воле всемогущего аллаха Росла и крепла слава падишаха.

Он знать со всех концов созвал на той Чтоб показать дворец и трон златой.

От граней трона солнце отражалось И перед ним медяшкою казалось.

Знать на ковре сидела, не дремала — У всех на бородах твердело сало.

Лилось вино, как кровь, потоком алым, Текло оно по пиалам немалым.

И пили все, и не могли напиться,

А в стороне порхала танцовщица.

Сидели гости, ели и глядели,

Летели дни и ночи, и недели.

Однажды на пиру, дрожа от страха, Визйрь2 склонился к уху падишаха:

1 Той — пир.2 Визйрь — министр, высший сановник в некоторых восточных странах.

«Принёс я весть про странника Аяза,

Он, говорят, опасней, чем зараза.

Народ твердит, что он мудрец великий». Визирь умолк и пал к ногам владыки.

«Сын зайца, — падишах расхохотался,— Смешон твой страх. Чего ты испугался?

Коль твой мудрец умён и благороден,

На что-нибудь и нам он будет годен,

А если нет, какая нам забота?

Наутро будет палачам работа.

Эй, кто там, — крикнул падишах, — идите, Тотчас же к нам Аяза приведите!»

Толпою стража бросилась к воротам И скрылась за ближайшим поворотом.