А Саше просто ничего больше не понравилось. Для нее странным образом не существовало ничего уродливого, грязного, глупого, низменного. У нее были особенные фильтры, которые все это отсекали.

Как выяснилось много позже, у нее было два одинаковых черных свитера от Донны Каран, черная водолазка от Гуччи и несколько черных футболок от Москино. Весь ее гардероб. Брюки и джинсы она шила сама.

Саша считала достойным внимания только красивое, талантливое, добротное.

Никита же, наоборот, был в этом смысле очень небрежен – он словно и не замечал, что живет в унылом квартале, в противной квартирке, которую Саша преобразила, но этого он, казалось, так и не увидел. Он покупал еду, которая была отвратительной, а если хотел секса – мог переспать с кем угодно.

Однажды я встретила его с настоящей женщиной-гоблином: низкорослое существо без шеи, с ногами без изгибов, с руками-кувалдами.

Было в нем это странное безразличие – он не воспитывал в себе чувство прекрасного.

Саша научила его жить. Сказала, что жить надо сейчас, а не завтра. На последние деньги.

Мы все знали, что когда-то Никита был очень бедным. Он ходил в школьной форме весь день, потому что у него были одни брюки – их берегли для особых случаев. Они с бабушкой ели перловую кашу с кильками в томате – даже страшно вообразить эту бурду.

Никита воровал стержни из ручек, когда у него кончались чернила.

Он рассказывал мне, как в четырнадцать продал машину доброго и ленивого соседа, а разницу забрал себе.

Тогда он понял, что деньги можно делать из ничего – и это был восторг человека, у которого ничего нет. Не нужны мамы. Не нужны папы. Не нужно получать образование.

Он ездил в Германию за машинами и убивался за каждый пфенниг. Он был корифеем торга.

И в конце концов он сторговался с Викторией.

Саша к тому времени почти успокоилась, сочинила правило, по которому не запрещено платонически влюбляться: Саше – в Хью Джекмана, Никите – в Викторию.

У нее было много работы и она почти не ходила с нами в люди, поэтому Виктория казалась ей такой же недостижимой, как далекие звезды Голливуда.

Никита ненавидел оправдывать свои поступки, поэтому просто уехал с Викой на море.

Мы сначала не могли понять, отчего же она согласилась, но Вика все пояснила сама. Ей захотелось оторваться. Узнать, каково это – быть молодой и беззаботной.

Никита мог ей это предложить – и она взяла по сходной цене. Поставила только условие – отель пять звезд на Кипре. Хорошая машина напрокат. Новый купальник от Кастельбажака.

И Никита уехал, не сказав Саше ни слова.

Мы оборвали ее телефон. Мы стучали в дверь. Расспрашивали соседей. Настя искренне волновалась. Даже поплакала.

Саша объявилась на третий день и сказала, что изменила Никите.

– Как это было? Как это было? – кричали мы, но она только пожимала плечами.

Был у нее один поклонник, Миша. С нашей общей точки зрения – скучный тип, но Саша клялась, что он остроумный и знает так много, что даже кружится голова.

Если бы не было Никиты, Саша встречалась бы с Мишей.

В этом был определенный расчет – Миша жил в собственной квартире.

А Саша – и это была еще одна причина, по которой она не хотела расставаться с Никитой, – устала жить с родителями.

Я бывала у нее дома.

Ее мать была самопровозглашенным тираном. Вооружившись пронзительным голосом, истериками, ипохондрией и обидчивостью, она подавила сопротивление родных и установила единовластие.

Саша любила ее. Мать любила Сашу. Но Агния Богдановна не умела считаться с чужим мнением.

Мы сидели у Саши в комнате, рассматривали ткань, из которой Саша собиралась сшить себе платье. Зашла Агния Богдановна – конечно, без стука. Деликатный отец Саши, Евгений Владимирович, по десять минут шуршал у порога, робко царапал дверь, покашливал, пока Саша не выходила из себя:

– Папа! Ну заходи же!

Агния Богдановна врывалась, как налоговая полиция.

– Что это такое? – возопила она.

– Это материя, – ответила Саша.

Агния Богдановна нахмурилась.

– И что?! – фыркнула она. – Ты будешь это носить?

– Не исключено, – Саша уже теребила пальцами губу, как делала всегда, когда волновалась.

– Этот цвет тебе не идет! – постановила Агния Великая.

– А мне кажется… – встряла я, но меня немедленно заткнули. Я была младшей фрейлиной, и слова мне не давали.

– Мама, мне идет этот цвет. Он всем идет.

– Да ты с ума сошла! – вздрогнула Агния Богдановна. – Ты и так бледная как поганка, а с этим цветом у тебя вообще лица не будет!