А Ванг между тем вытаскивал из шляпы цыплят, вытягивал из рукава бесконечные полосы шелка, глотал ножи, выворачивал себе руки и ноги. Но самый замечательный фокус он припас для конца представления.

Он очертил мелом круг на полу и предложил нам как можно внимательнее осмотреть очерченное место. Мы и смотрели и щупали,— но ничего не нащупали и не увидели, кроме самого обыкновенного асфальта. Когда мы уселись, он вежливо попросил, не даст ли ему кто носовой платок. Я сидел ближе всех и протянул ему свой. Он разостлал платок, прикрыл его шелковой материей, а сверху положил еще шаль. Потом присел на корточки и. равномерно покачиваясь, затянул какую-то тоскливую, однообразную песню.

Свечи гасли одна за другой —только две свечи продолжали гореть наверху. В их тусклом свете торчала уродливая голова сидевшего в углу идола. Слышен был слабый запах опиума. С улицы доносился мерный бой часов — иногда грохотала проезжавшая мимо повозка. Мы сидели в каком-то оцепенении, завороженные пением Ванга. По телу пробегала дрожь, становилось жутко, и мы тревожно переглядывались друг с другом.

Вдруг Гоп-Синг встал и молча указал на середину шали. Под шалью что-то было. Она как-будто вздувалась и все выше и выше приподымалась над полом. Тоскливое пение звучало все громче и громче. Ванг отирал пот с лица. Неизвестный предмет выростал, и под шалью ясно выступили очертания детской фигурки.

Чиновник и фабрикант побледнели.

Пение вдруг оборвалось. Ванг быстрым движением сдернул оба покрывала—и глазам нашим представился крошечный

китайчонок, мирно спавший на моем носовом платке.

Опомнившись, мы принялись неистово

хлопать в ладоши. Ванг раскланивался с улыбкой. Шум разбудил ребенка: он приоткрыл глазки и стал сосать свои смуглые кулачки.

Ванг снова накрыл ребенка шалью. Шаль стала медленно опускаться. Когда Ванг скинул ее—на полу уже ничего не было : ребенок исчез так же таинственно, как появился.

Гоп-Синг вернул мне носовой платок, а я тихонько спросил его:

— Ведь ребенок настоящий? Это сын Ванга?

— Не знаю, — уклончиво ответил Гоп-Синг.

— Так как же? Неужели Ванг каждый раз достает нового ребенка?—продолжал я любопытствовать.

— Все может-быть, — отозвался Гоп-Синг.

— А что же будет с мальчиком?—спрашивал я.

го

— Это зависит от в^с, джентльмены,— с вежливым поклоном ответил Гоп-Синг, обращаясь ко всем гостям.—При вас он появился на свет. Вы его приемные отцы.

Калифорния — страна золота, и народ здесь очень щедрый. Как бы ни был скуп человек, ему неловко отказаться от какого-либо благотворительного дела.

Я связал концы носового платка в виде мешочка, опустил туда золотой и передал судье. Тот тоже положил золотой и передал дальше, так что, когда я по* лучил носовой платок обратно, в нем было, по крайней мере, сто долларов. Я отдал платок Гоп-Сингу со словами:

— Вот подарок ребенку от его приемных отцов.

— А как мы его назовем? —спросил судья.

Стали выдумывать имена: „Ночь", ,,Мрак“, „Терракота", „Плутон", „Куколка", „Чайный цветок".

— Зачем выдумывать—сказал спокойно Гоп-Синг.— Не лучше ли просто оставить то имя, которое ему уже дано.

— A y него есть уже имя?—спросил фабрикант.

— Его зовут Ван-Ли,—вежливо ответил Гоп-Синг.

Прошло несколько лет. Я жил в горах Калифорнии, в заброшенном городке, и редактировал газету „Северная Звезда“. Однажды я сидел в кабинете. Было три часа утра. Исправленный номер газеты был уже отослан в типографию. Перед тем, как уйти, я приводил в порядок рукописи и корректуры. Мой взгляд упал на письмо, лежавшее среди бумаг. Конверт был испачкан, почтового штемпеля не было. Адрес был написан почерком Гоп-Синга.

Гоп-Синг писал:

„Не знаю, понравится ли вам мальчик, который передаст это письмо. Он ловок, сообразителен и быстро все перенимает: и хорошее и дурное. Стоит только раз показать ему. По-английски он говорит, хотя и плохо. Думаю, что должность „чертенка" при вашей газете окажется ему по силам. Вы его знаете: это ваш приемный сын Ван-Ли, которого считают сыном фокусника Ванга. Мальчик странствовал с ним, пока не стал слишком велик для того, чтобы прятаться в шляпе или вылезать из отцовского рукава. Он учился в китайской школе, но, кажется, не выказал особенных успехов. Буду очень рад, если вы сможете его как-нибудь устроить".

Я был в полном недоумении: каким образом письмо очутилось на столе и я его не заметил раньше?

На другое утро я опросил всех служащих, но ничего не добился: никто не видел Ван-Ли и не принимал никакого письма.

Спустя несколько дней, явился ко мне китаец-прачешник А-Ги, стиравший мне белье.

— Вы ищете „чертенка"?—сказал он.— Я его поймал.

Он вышел из кабинета и привел прелестного смуглого китайчонка, на вид лет девяти.

Мальчик мне очень понравился, и я сейчас же взял его к себе на должность „чертенка“.