Потом соседи, семья петербургского адвоката, сказали, что к ним приходили, спрашивали об Иванцовых, мать и сын, не с Дона ли они.

Дочь художника сшила из старых холстов отца два заплечных мешка и с этими мешками, где у него лежали книги, а у матери — мука и шматок сала, они с приключениями добрались до Москвы.

А его дядя — как раз тот полковник Чернецов, которого зарубил его бывший друг по атаманскому училищу Кривошлыков. А когда Кривошлыкова вешали, казачки ему говорили: «Это тебе за Чернецова».

Надежда видела: человек изголодался по правде, ему необходимо кому-то рассказать все как есть, но почему ей? Она не хочет больше чужих тайн, ей нельзя, не по силам, опасно:

— На Дону после расказачивания никого не осталось, — шепотом кричал Иванцов. — Знаете, сколько кулаков выселили по всей России? Почти триста тысяч, и почти шестьсот тысяч раскулачено.

«Он тоже читает „Бюллетень оппозиции“. Днем приходит в институт и читает нам лекции по матанализу, а вечером сам читает запрещенное. Люди живут двойной жизнью. И она — тоже».

— … на память о Крыме остались два кусочка крымских пейзажей, от тех холстов, их которых были сшиты наши сидоры. Я их поместил в рамки. Может быть, вы когда-нибудь зайдете к нам в гости и увидите их. Еще я из косточки вырастил лимонное деревце, на нем два лимона… Я вас заговорил…

— Нет. Но мне пора.

Перед экзаменом по органике подошла Руфина, сжала ее руку горячими сухими руками:

— Спасибо! Вчера его освободили.

— Но я не знаю…

— Конечно, конечно ты! Вечером он будет у меня с Евдокией Михайловной и Вирей, ты сможешь придти?

— Нет. Я договорилась с отцом, ему нужно меня видеть.

— Это неправда! — глаза в темно-рыжих ресницах сузились, смотрели, как два дула. — Ты просто боишься.

— Я имею право поступать, как хочу, но в данном случае мне действительно надо увидеть отца.

Отец сидел в столовой и, судя по разрумяневшему лицу, пил не первый стакан чая. Вид таинственный, определенно решил дожидаться Иосифа для какого-то разговора. На другом конце стола Наталья Константиновна занималась со Светланой и Васей лепкой. Вася совсем неплохо изобразил коня, а Светлана, набычившись, смотрела, как Наталья Константиновна исправляет что-то несуразное, придавая бесформенному комку вид сидящей кошки.

Надежда увидела на отце знакомые бурки и на всякий случай спросила, откуда такая красота:

— Иосиф отдал, ему жмут.

У Иосифа была какая-то болезнь на ногах: кожа между пальцами мокла, трескалась, и Надежда подумала, что для отца нехорошо, если болезнь заразна. Отец явно гордился бурками, отделанными блестящей коричневой кожей, чем вызывал зависть у Васи, потому что тот время от времени бросал в пространство:

— А мне заказали сапожки, настоящие, для верховой езды.

— А у меня есть ботики, — бурчала Светлана, не отрывая взгляда от процесса чудесного превращения комка пластилина в кошку.

И так без конца.

Надежду это нытье стало раздражать:

— Бери стакан и идем ко мне. Иосиф скоро придет, будем ужинать.

Она подумал, что квартира все же маловата для них: в спальне чертежная доска, а маленькая детская — что-то вроде гостиной.

— У тебя к Иосифу какое-то дело? — спросила спокойно, а на самом деле с тайным ужасом.

Слишком хорошо помнила, чем закончился такой же идиллический вечер прошедшей весной.

Тогда пришла Ирина и тоже сидела, выжидая Иосифа. Рассказала, что имеет поручение от Екатерины Павловны Пешковой. Речь идет о судьбе племянника Константина Сергеевича Станиславского Михаила. Михаила и его жену, урожденную Рябушинскую, а также ее сестру арестовали по делу Промпартии. Константин Сергеевич лежит с сердечным приступом.

Иосиф заявился в великолепном настроении с двумя бутылями красного домашнего вина.

— Остальное принесу завтра. Мама прислала. Варенье и чурчхели для детей.

Но ей почему-то казалось, что вино от Берии. Посылки от бабушки Кэзэ обычно приносили на дом.

— Устроим пир грузинских князей, но сначала вино должно согреться, Иосиф потащил бутылки на кухню и там принялся объяснять Каролине Васильевне преимущество грузинского красного вина перед французским. Они с Ириной накрыли на стол.

Надо было подождать, когда он выпьет несколько бокалов, но она, испытывая отвращение к предполагаемым даром «жабы», пить отказалась, что всегда вызывало у Иосифа раздражение, и без всякой предварительной подготовки, срывающимся голосом заявила, что «хлыщ с усиками» взял слишком большую власть.

— А в чем дело? — миролюбиво поинтересовался Иосиф у Ирины, обгладывая куриную ножку.

Ирина сказала в чем.

— Обращайся к Авелю.

— Но Авель санкционировал продление срока содержания под стражей.