— В Берлине я однажды пошел один в зоопарк, — сказал я. — Это было ошибкой.

Фрея засмеялась и прикрыла рот рукой:

— Но почему?

— Я приехал на конференцию, а поскольку был наслышан об их великолепном зоопарке, то…

— А я ходила одна в театр, — перебила меня Фрея. — Ну, в кино там сходить одной — это нормально, а вот в театре я чувствовала себя… неуютно.

Мы, не сговариваясь, улыбнулись и принялись наперебой радостно перечислять все, чем не следует заниматься в одиночестве. Пейнтбол! Американские горки! Прыжки на батуте! Ну и конечно, хуже всего одному ходить в цирк, решили мы. Один билет в цирк, пожалуйста! Нет, только один. Да, один взрослый. Под конец мы просто валялись от смеха.

— Я чувствую себя гораздо лучше, — вытирая глаза, сообщила Фрея. — Похоже, столик на одного — это еще не самое плохое.

— Прошлым вечером я чувствовал себя настолько вымотанным, что съел сэндвич прямо у себя в номере, высунув голову в окно, чтобы не накрошить.

— Мои поздравления! — Она с шутливой торжественностью вручила мне сахарницу. — На сегодняшний день вы победитель международного конкурса одиночек.

— Премного благодарен, премного благодарен! — Я взял у нее сахарницу и, чувствуя себя слегка по-дурацки, под ее аплодисменты вернул сахарницу на место. — А теперь мне пора идти. — Я попробовал встать, стеная и цепляясь за край стола. — Господи, я чувствую себя просто развалиной…

— Боже мой! Что вы с собой сделали?

— Немного переусердствовал вчера. Практически обошел всю Венецию, три раза.

— Но зачем, скажите на милость, вы это сделали? Вряд ли вы получили большое удовольствие.

— После первого раза уж точно нет.

— Тогда зачем?

— Я ищу… Впрочем, это долгая история, мне не хотелось бы…

— Простите, что сую нос в чужие дела.

— Нет, ну что вы! Отнюдь. Но сейчас мне надо идти.

— Ну, если вы захотите сделать перерыв… — начала она, и я остановился. — Не знаю, нравится ли вам бродить по картинным галереям в одиночестве, а вот мне однозначно нет.

— Хм…

— Я хочу сегодня утром начать прямо с Accademia. Она открывается в восемь тридцать. И это действительно неподалеку. Мы можем походить по музею очень медленно, посидеть на диванчиках. Как пожелаете.

Найду ли я там Алби? Захочет ли он стоять в очереди на вход в Музей искусства Венеции? Навряд ли, но если я посвящу час-другой Большому турне, то, полагаю, большого вреда точно не будет.

— Я вернусь через пятнадцать минут.

Итак, мы с Фреей пошли по набережной Рива дельи Скьявони, прохладной и тихой в лучах утреннего солнца, и я внезапно поймал себя на крамольной мысли, что в данный момент мне меньше всего хотелось бы столкнуться с сыном.

Нам с Фреей очень понравилось в Accademia. Мы будто приобщились к миру искусства этого города, которое, судя по висящим на стенах полотнам, за семьсот лет практически не изменилось. Пронзительный и пылкий Беллини; утонченный и яркий Карпаччо; в одном из залов невероятно большое, размером с рекламный щит, полотно Веронезе: три огромные арки, под которыми толпятся люди, их там человек двадцать-тридцать, каждый обладает собственной индивидуальностью, все облачены несообразно эпохе в венецианские одежды, а в центре за столом — Иисус Христос, в библейском одеянии, уже готовый приступить к трапезе, перед ним лежит явно нечто нетрадиционное, смахивающее на огромную ногу ягненка.

— «Пир в доме Левия», — сверившись с табличкой на стене, сообщила мне Фрея и, сама того не подозревая, угодила в мои сети.

— Да, в результате Веронезе назвал картину именно так, хотя изначально она должна была носить название «Тайная вечеря». Картина не понравилась святой инквизиции. Инквизиторы сочли, что она не соответствует библейскому сюжету, взять хотя бы людей, толпящихся кругом, немцев, детей, собак, мавров. Обратите внимание на кошку под столом, у ног Иисуса. Инквизиторы назвали это кощунством. Поэтому, вместо того чтобы закрасить животных и карликов, Веронезе просто изменил название. «Тайную вечерю» — на «Пир в доме Левия».

Фрея внимательно оглядела меня с головы до ног. Конечно, это очередное клише, но ее глаза действительно просканировали меня с головы до пят.

— А вы, оказывается, здорово разбираетесь в искусстве, — сказала она.

Я скромно пожал плечами:

— Моя жена — вот кто действительно эксперт. А я просто попутно кое-чего от нее поднахватался. — Из Интернета, надо было сказать. Я так хорошо подкован, потому что черпаю оттуда сведения. Однако я решил оставить эту информацию при себе и, заложив руки за спину, прямо как заправский экскурсовод, размашисто зашагал вперед.

— И тогда чем вы занимаетесь?

— Я ученый. По образованию биохимик. Боюсь, ничего общего со сферой искусства. А вы?

— Я дантист, и, по-моему, биохимия — это замечательно. Лечение зубов тоже не самое высокохудожественное занятие.

— Но очень нужное!

— Полагаю, что так, но вряд ли оно оставляет много возможностей для самовыражения.

— У вас изумительные зубы, — точно последний идиот, заметил я.

— Что ж, как только люди узнают, что ты дантист, они тут же начинают заглядывать тебе в рот. Наверное, хотят проверить, выполняешь ли ты то, что проповедуешь.