–  Падре, скажите, что я должен делать…

–  Молись, молись и беги от мыслей о женщинах.

–  Я хочу женщину, падре, признаюсь вам и в этом. Всегда хочу.

–  Ты грешишь вдвойне, и наказание тебе будет двойное. Не смей приходить сюда, пока не раскаешься искренне! Я поговорю с твоей тетей…

–  Нет, вы этого не…

–  Я спасаю души всеми средствами. Сегодня отпущения я тебе не дам. Это была как бы простая беседа.

Судьба других людей - любимая тема бесед в провинции. Если речь идет о судьбе, на которую Можно повлиять, интерес удваивается. Если же доступная влиянию судьба - это судьба подростка, интерес превращается в долг. А если у этого подростка строптивый характер, долг разрастается до масштабов крестового похода. Тут все знают друг друга, семьи знакомы давно, несколько поколений.

–  Да, конечно,- вздыхает донья Пресентасьон,- теперь жизнь идет по-другому.

–  Раньше было больше различий между сословиями,- говорит сеньорита Паскуалина.- А теперь все перемешалось.

Асунсьон поднимает глаза от вышивки.

–  Именно поэтому, как говорит падре, порядочные семьи должны больше чем когда-либо держаться вместе.

Эти дамы - числом четырнадцать - собираются по четвергам в послеобеденное время, чтобы вышивать салфетки, скатерти и подушечки, которые затем преподносятся священнику. Место собраний каждую неделю меняется. Все эти дамы из житейских соображений поддерживают отношения с женами людей, разбогатевших в Революцию. Только вот эти часы по четвергам посвящаются общению в интимном кругу старых знакомых. Семья самого недавнего происхождения выдвинулась при Порфирио. Самая древняя не без благодарности вспоминает своего основателя, получившего энкомьенду [48] в колонии. Асунсьон Себальос де Балькарсель - рудники и коммерция - занимает вполне почетное среднее место, достигнутое выдающимся трудолюбием.

–  Говорят, что в Мехико прислуга невозможно дорогая.

–  Моя невестка платит кухарке двести песо в месяц.

–  Немыслимо!

–  А ты помнишь молодого Регулеса, сына коммерсанта? Так вот, когда я недавно ездила в Мехико на рождественские праздники, я к нему зашла, и его жена сказала, что они только на прислугу тратят три тысячи песо.

–  В год?

–  Как бы не так! В месяц, в один месяц.

–  Ого! Потише, чтоб не услышала твоя служанка. К счастью, здесь они пока смирные. А говорят, что в Мехико…

–  И подумай, молодежь стремится в Мехико искать счастья. А я всегда говорю - таких удобств, как в Гуанахуато, нигде не найдешь. Как приятно основать семью в месте, где все тебя знают и где есть истинные друзья.

Усевшись в кружок, дамы вышивают. Гостиная каждую неделю другая, но все они в основном одинаковы: продолговатая комната, балконы с решетками, кресла с высокими спинками и вязаными салфеточками на подлокотниках, высокий стол с мраморной столешницей, бронзовые статуэтки - крылатые Победы, босоногие испанские крестьянки, Данте и Беатриче. Люстра побогаче или попроще. Служанка с косами и в фартучке.

–  Какие у тебя планы насчет племянника, Асунсьон?

–  Ах, что ты, ведь он только заканчивает школу второй ступени.

–  Сколько ему лет?

–  Недавно исполнилось пятнадцать.

–  Очень красивый мальчик. Я его как-то встретила на улице.

–  Да, красивый, хвала господу.

–  …но право, друзей ты подбираешь ему очень странных.

–  Друзей?

–  Вот именно. Сама видела, вроде бы индеец, лохматый, настоящий бродяжка. Ходят в обнимку, что уж тут говорить!

–  Клянусь тебе, Паскуалина, я ничего об этом не знаю. Наверно, школьный товарищ.

–  Я просто говорю, чтобы поставить тебя в известность. Ведь мальчики не умеют выбирать друзей. А дурной друг - это для ребенка погибель.

–  Мои-то сыновья без конца приглашают Хайме, но он ни разу не соизволил…

–  Какой-то он у вас замкнутый, правда?

–  А ты помнишь, как он был на детском балу?

–  Как же не помнить! Вообще чудо из чудес, чтобы этот мальчик куда-то пошел. Весь Гуанахуато об этом говорит.

–  Ты не представляешь себе, Асунсьон, какую скуку он там нагнал на всех. Вздумалось ему рассуждать о каких-то редких книгах, да еще с таким важным видом, а потом заявил всем, что они, мол, полные невежды и пустоголовые и бог весть что еще.

–  Право же, все говорят, что он настоящий бирюк.

–  Бог даст, со временем это пройдет.

–  А религиозные обязанности он исполняет?

–  Ну как же! Ты ведь знаешь, мой муж в этом отношении очень строг.

–  А к кому ты его посылаешь исповедоваться?

–  Прежде он ходил к падре Лансагорте, но теперь я ему разрешила исповедоваться у священника Обрегона, к которому ходят почти все его товарищи.

–  Да нет, я просто говорю тебе это, потому что сын Рефухио, моей племянницы, пришел недавно из школы сам не свой. Вообрази, посреди урока Хайме встал и заявил, что все мы, католики… Нет, это ужасно. Мне даже повторить стыдно.

–  Говори же, говори.

–  Асунсьон отвечает за моральное воспитание мальчика. Говори все. Она должна знать.

–  Что все мы, католики,- лицемеры.

–  О!

–  Господи боже, Пресентасьон! Кто ему внушил эти идеи?

–  То-то я и говорю. Дурное общество.

–  И дурные книги.

–  Почему ты не запишешь его в Католическое Действие? Когда мои сыновья были в его возрасте, это очень помогло» в их воспитании.

–  Мальчики нуждаются в духовном руководстве.

–  Вот так и бывает - сперва водятся с гадкими мальчишками, читают запрещенные книги, а потом связываются с женщинами и кончают бунтовскими идеями.