–  Мече!
– раздалось из глубины зала, и та, что была смазливей, направилась на этот нежный призыв.

Другие две, действуя локтями, протолкались к стойке, поближе к двум друзьям.

–  Что ты будешь пить, Аристократка?
– спросила молоденькая толстушка у худой желтолицей товарки.

–  На коньяк хватит?

–  У меня всего одиннадцать монет, возьми-ка пива. Да, не зря тебя прозвали Аристократкой!

Молодая, приподняв стакан, кивнула Хуану Мануэлю и Хайме. Хуан Мануэль изобразил улыбку, Хайме опустил глаза.

–  Слушай, Аристократка, выпей и ты за здоровье мальчиков.

–  Этим малышам уже пора бы в постельку,- сказала худая, потом помахала пальцем перед носом у молодой.- А тебе надо бы подумать о том, что завтра воскресенье, и просить у бога прощенья.

Молоденькая толстушка визгливо захохотала и схватила за руку козлоподобного мужчину, хлопотавшего за стойкой,- на голове у него была соломенная шляпа.

–  Послушай-ка эту Аристократку, Гомитос. Как всегда, святой прикидывается.

–  Не прикидываюсь, а такая и есть,- возразила худая, сжимая в руках бутылку с пивом.

–  Как хорошо… что мы будем работать вместе,- сказал Хуан Мануэль.

–  Знаешь, у меня однажды был друг. Его звали Эсекиель.

–  Ты, Гомитос, наверно, не знаешь, что Аристократка ни с кем не гуляет. Она ходит с нами, только чтобы наставлять, нас на путь добродетели,- снова развеселилась молодая.

–  Отстань, Лупита, у меня по субботам минутки нет свободной.

–  Я тебе, Лоренсо, никогда о нем не говорил.

–  Ходить с тобой и с Мече - только время попусту терять,- проворчала та, которую звали Аристократка.

–  Он был горняк, я его спрятал у нас в доме, потому что его искала полиция. Он организовал стачку горняков.

–  Ты лучше постарайся подзаработать. Чем проповеди нам читать, поищи кого-нибудь - может, какому старичку и приглянешься,- весело хохоча, отвечала Лупита.

–  Кто мог его выдать, Лоренсо? Я с тех пор каждый день об этом думаю. Но с сегодняшнего дня я буду представлять себе, что моя работа с тобой должна чем-то помочь Эсекиелю.

–  Неблагодарная! А к кому ты идешь плакаться и кого просишь помолиться, когда дела у тебя идут плохо? Ко мне ведь? К Аристократке, чтоб слушала о твоих горестях.

–  Нам пора возвращаться в Гуанахуато,- сказал Хайме Хуану Мануэлю, но тот, улыбаясь, показал, что еще не допил полбутылки. Гудки паровозов и тяжелый перестук проезжающих вагонов, темно-красных во мраке, заглушили гул голосов.

–  Эй, бригада в Сьюдад-Хуарес!
– крикнул кто-то в дверь кабачка. Несколько человек в плащах вышли, утирая губы рукавом. Грохотанье железной дороги то усиливалось, то затихало: это были глубокие подземные удары, и на их фоне шумы кабачка казались еле слышными, как позвякиванье ложечки в стакане.

–  Эта Аристократка,- говорила Лупита кабатчику Гомесу,- ужасно задается, она, мол, в Гуанахуато самая важная персона и даже была когда-то замужем за богатющим стариком.

–  Ну и что, наследства он тебе не оставил?
– спросил совершенно серьезно длиннолицый, с седеющей козлиной бородкой Гомес.

–  Сколько с нас?
– спросил Хуан Мануэль у кабатчика.

–  Да все это сплошные выдумки,- смеялась Лупита, оправляя декольте и напевая «Весна моя осталась в кабачках…».

–  Один песо.

Желтое лицо Аристократки вспыхнуло. Она приблизила его к накрашенной физиономии Лупиты и, будто выплевывая каждое слово, произнесла напряженным, звенящим голосом:

–  Да, Аделина Лопес жила когда-то в самом лучшем доме Гуанахуато, у нее были серебряные подсвечники и ножи, и к ней ходили в гости самые что ни на есть знатные люди, которых тебе и издали вовек не увидеть.

–  Четыре песо сдачи,- сказал Гомитос.

Слова долетали до ушей Хайме, приглушенные далеким стуком колес по рельсам и пыхтеньем паровозов. Как и в Великую субботу, он слышал их много спустя после того, как их произносили; вот Лупита уже что-то отвечает Аристократке, и Гомес отстраняет руку толстушки.

–  А что ты делаешь после работы, Гомитос?

Хайме поднял голову, он пожирал взглядом это тонкое лицо с просвечивающимися костями, печальные и заносчивые глаза, бледные, ненакрашенные губы, темные с проседью волосы той, что назвала себя именем его матери. Ему захотелось освободиться от ее притягивающего взгляда, он отвел глаза и увидел на стенках пивной бутылки свое потное, грязное лицо, искаженное выпуклостью стекла. Не дожидаясь Лоренсо, он вышел, и уже за дверью до него долетели последние слова Аристократки: