В четыре часа утра его разбудила Асунсьон. Озябшие петухи вторили плачу тетки. Утро было голубое, оно окрасило металлическими тонами окоченевшее лицо Родольфо. Синие руки сжимали распятие. Только простыни были ослепительно белы - металлические отсветы сосредоточились на трупе. Хайме стоял на пороге и Думал, что отец умер в этой комнатке юности, на постели его, семнадцатилетнего. Он силился подавить рыдание, рвавшееся из ноздрей и рта. Теперь у его отца - у этих синих рук, этой ослепительно белой простыни - уже не было имени.

Дядя Балькарсель стоял, засунув руку за борт жилета. Он надел личину величавой суровости. Асунсьон, преклонив колени, плакала. Сидевший у изголовья падре Обрегон поднялся и очень тихо сказал:

–  Мы всегда являемся слишком поздно.- И, проходя мимо Хайме, серьезно оглядел его.- Зайди ко мне послезавтра, сын мой.

–  Rйquiem aeternam dona eis, Domine… [9] - бормотала рыдая Асунсьон - темная, плоская, коленопреклоненная фигура.

Балькарсель вышел в коридор и строго округлил брови:

–  Рано или поздно это ждет всех нас.

Да, у него уже не было имени, и последний знак любви был уже невозможен. То, о чем он просил каждый день в эти последние месяцы. Хайме захотелось подойти к трупу, поцеловать в лоб. Его остановило сознание, что это будет ложью. Стоя у двери, он хотел бы поговорить с этим застывшим, покрытым простынею телом. Хотел бы просить у него сочувствия к своей гордыне и юности.

–  Решительно, он был добрый человек,- изрек Балькарсель.- Весьма безалаберный, но добрый, да-с.

–  …et lux perpetua luceat eis… [10]

В шесть утра явился служащий из похоронного бюро.

–  Запущенный случай, рак желудка,- сказал ему врач. Затем попросил всех удалиться из спальни.

9

Когда начали лопатами бросать на гроб землю, Хайме не мог подавить нахлынувшую на него горькую радость. Как не мог понять, откуда это чувство освобождения, все возраставшее по мере того, как останки отца скрывал второй саван - грязь. В последние дни шел дождь, и гроб на глинистом дне ямы покачивался, подобно каравелле, готовой отчалить, как только удалится похоронный кортеж.

–  Ты должен вести себя прилично с нашими друзьями,- предупредила его Асунсьон.- Тебе ведь в первый раз приходится участвовать в похоронах члена семьи. Ты должен надеть черный галстук и вместе с нами принимать соболезнования. Смотри не поставь нас в неловкое положение.

И вот он стоял, подавая по очереди руку дону Чеме Наранхо, донье Пресентасьон Обрегон и сеньорите Паскуалине, дряхлому дядюшке X. Гуадалупе Монтаньесу, влиятельному сеньору Максимино Матеосу, девицам Дочерям Марии, падре Лансагорте. Скорбные лица, пожимающие руки и слова утешения были все одни и те же. Хайме только кивал головой, будто подтверждая что-то. Никто из этих людей не подал руки Родольфо Себальосу, когда он был жив. Толстый коммерсант был самое большее объектом давно позабытых сплетен. Никто не подал ему руки, и еще менее других - его сын, сказал себе Хайме, приняв последний поцелуй соболезнования.

–  Можно мне побыть здесь одному?
– спросил он у дяди и тети, когда родичи и друзья удалились с кладбища. Балькарсель пожал плечами.

–  Не задерживайся,- шепнула Асунсьон.- У дяди вечером заседание, от которого он не мог отговориться. Пожалуйста, будь со мной за ужином.

И Хайме направился по кипарисовой аллее, ускоряя шаг, стараясь держаться поближе к самым нижним веткам деревьев и ощущая на лице капли влаги.

У могилы, где покоился Родольфо Себальос, кто-то стоял. Это был Хуан Мануэль Лоренсо, странно выглядевший в узком синем пиджаке. Друзья обменялись рукопожатием.

–  Я ждал… пока все уйдут, Себальос.

–  Спасибо, Лоренсо.

–  Я заходил к тебе… когда ты был болен… Тебе передавали?

–  Нет.

Они пошли с кладбища. Каждый был уверен, что друг не прервет молчания. С кладбищенского холма свинцовые тучи быстро неслись вниз на Гуанахуато. В сумерках слышнее были дневные испарения города. Запахи лака из столярных мастерских, жженых копыт из кузниц, горьковатого дымка из кухонь бедняков вздымались серыми волнами над крышами домов и наполняли легкие Хайме и Хуана Мануэля. Нестройно звучали церковные колокола и бубенчики ослов. Под серебристыми тучами еще ярче блестели купола колониального города, голубые стены в извилистых переулках и белые хижины, лепившиеся по склонам оврагов.

–  Я ждал тебя тогда… на другой день… чтобы вместе… пойти на работу,- сказал Хуан Мануэль, когда они спускались по крутому откосу.

Хайме расслабил черный галстук и отстегнул ворот сорочки.

–  Знаешь, та женщина, которую называли Аристократка…

–  …твоя мать, Себальос.

–  Откуда тебе это известно?
– Хайме пнул ногой консервную банку.

–  Я это давно знаю… Она… всегда об этом говорит… Всегда, когда бывает в пивнушке…

–  Почему же ты мне не сказал?

–  А разве… не лучше было… чтобы ты сам узнал? Почему ты ей не сказал, кто ты, Хайме?