Шрифт:
— Нет. Не скажу, что слышу.
Он хихикнул, и Ральфу захотелось его ударить.
— Я ее везде слышу, — сказал Ральф. — Она мне не нравится. Поэтому я и уезжаю отсюда.
— Господи, твоя воля. Вы что, птицами интересуетесь?
— Нет, не особенно.
— Ральф Мерсер не будет покупать ферму, — сообщил Майкл своей жене вечером.
— Мне казалось, это решенное дело.
— Нет, он возвращается домой. К нам уже не приедет. Говорит, ему не нравятся здешние птицы.
— Надо бы тебе полечиться от этого хихиканья, Майкл. Что, ты говоришь, ему не нравится?
— Птицы.
— Птицы? Так он что — орнитолог?
— Нет, по-моему, католик.
— Дорогой, я имею в виду специалиста по птицам.
— А! Нет, он говорит, что не особенно интересуется птицами.
— Оригинал, — сказала она.
Рассказы
Портобелло-Роуд
Однажды в погожий летний денек на заре юности, валяючись с любезными друзьями на стогу сена, я нашла там иголку. Уже несколько лет я втайне догадывалась, что меня относит в сторону от общей колеи, и вот иголка обличила меня перед всеми нашими — перед Джорджем, Кэтлин и Скелетиком. Я сосала большой палец, потому что в него-то и впилась иголка, когда я от нечего делать зарылась рукою в сено.
Суматоха улеглась, и Джордж возгласил: «Сунешь пальчик в пирог — и достанешь творог». И мы снова принялись безжалостно и беспечно насмешничать.
Иголка глубоко вонзилась в мякоть пальца: из темной точечки струился и расплывался кровавый ручеек. И чтобы мы, упаси боже, не приуныли, Джордж спешно потребовал:
— Эй, подальше со своим грязным пальцем от моей, ей-богу, чистой рубашки!
И мы проорали «кукареку», сотрясая послеполуденный зной на границе Англии и Шотландии. Вот правда, ни за что бы не захотела снова так помолодеть сердцем. Это я думаю каждый раз, вороша старые бумаги и натыкаясь на фотографию. Кэтлин, Скелетик и я возлежим на стогу. Скелетик ясно уточнил, в чем суть моей находки:
— Тут не голова нужна. Да ты не головой и берешь — ты у нас просто крохотулька-удачница.
Все согласились, что просто так иголку в стогу сена не найдешь. Разговор угрожал стать серьезным, и Джордж сказал:
— Тихо лежать, я вас снимать.
Я обмотала палец и приосанилась, а Джордж показал пальцем из-за фотоаппарата и заорал:
— Смотрите, мышь!
Кэтлин взвизгнула, и я тоже, хотя обе мы, пожалуй, знали, что никакой мыши нет. Зато можно было лишний раз погорланить. Наконец мы все втроем пристроились сниматься. Мы очень мило выглядели, и день выдался изумительный, но не хотела бы я, чтобы он повторился. С тех пор меня стали звать Иголкой.
Как-то в субботу, уже в общем недавно, я слонялась по Портобелло-Роуд, прошивая вдоль узких тротуаров потоки покупателей, и вдруг заметила женщину. У нее был изможденный, озабоченный и очень благополучный вид; похудела, только полные груди высоко, по-голубиному, подобраны. Я не видела ее чуть ли не пять лет. Как она изменилась! Но я узнала Кэтлин, мою подругу, хотя нос и рот у нее выдались, а лицо обтянуло, как у всех преждевременно стареющих женщин. Прошлый раз я видела ее лет пять назад, и Кэтлин — ей было едва за тридцать — сказала:
— Я ужасно подурнела, это у нас в роду. Девушками — прелесть, а после сразу увядаем, становимся черными и носатыми.
Я молча стояла среди толпы и наблюдала. Как вы потом поймете, мне не пристало заговаривать с Кэтлин. Я смотрела, как она, по-обычному хищно, пробирается от прилавка к прилавку. Она всегда обожала покупать по дешевке старые драгоценности. Странно, что я ее не встречала раньше здесь, на Портобелло-Роуд, во время моих субботних утренних прогулок. Ее длинные крюкастые пальцы мертвой хваткой выудили колечко с нефритом из груды брошек и подвесок, из ониксов, золота и лунных камней, выложенных на прилавке.
— Как тебе это? — спросила она.
И я увидела, с кем она была. За несколько шагов смутно маячила крупная мужская фигура, и теперь мне ее стало видно.
— Да вроде ничего, — сказал он. — А почем?
— А почем? — спросила Кэтлин у продавца.
Мне стал совсем ясен тот, сопровождающий Кэтлин. Это был ее муж. Он оброс до неузнаваемости, но показался огромный рот, яркие, сочные губы и большие карие глаза, налитые вечным волнением.
С Кэтлин разговаривать мне не пристало, однако что-то вдруг побудило меня спокойно сказать: