— Я приехал уведомить тебя, дорогая сестра, что в Германии заключён «Божий мир» и отныне до скончания века не будет на нашей земле войн.

Адельгейда осталась безучастной к сказанному Генрихом, лишь спросила:

— Что тебе нужно в монастыре?

Генрих понял, что между ними не будет тёплой беседы. Но оставалась ещё надежда, что послание Климента III смягчит суровость сестры.

— Ещё я привёз тебе грамоту от папы римского.

— От верховного понтифика Григория? — с удивлением спросила Адельгейда. — Но того не может быть.

Генрих замешкался, потому как не знал её отношения к Клименту. Ответил, однако, с пафосом:

— Ты же знаешь, что сегодня на престоле церкви достойнейший сын Божий папа Климент Третий.

— Прости, государь, но Северная Германия его не признала папой. Я — тоже. Что ещё у тебя? — Адельгейда стояла перед Генрихом, и за спиной у неё, освещённые лампадами, возвышались образы Иисуса Христа и Пресвятой Девы Марии.

Государю показалось, что их взоры проникли в его душу и видят, сколь всё лукаво в ней. И теперь он боялся сказать о самом главном, ради чего появился в обители. Но, искушённый в борьбе, он победил минутное колебание. Разговор же повёл с малого: — Собери здесь воспитанниц. Я должен сказать им слово.

— Могу я знать то слово?

— Да, ты услышишь его вместе с ними.

— Что ж, я позову их. Здесь твоя воля превыше моей. — И Адельгейда покинула келью.

Император смотрел вслед сестре недобрым взглядом. Не мог он быть с нею по-братски душевным, ласковым. Странно, но свою неприязнь к ней, словно чьё-то дьявольское завещание, он пронёс через всю жизнь со дня появления сестры на свет. Он оправдывал себя тем, что был обделён любовью отца и матери. Едва Адельгейда родилась, как ей были отписаны завещанием многие земли матери в Центральной и Южной Германии. А отец даже подарил ей замок в Вероне. Смерть жениха и уход Адельгейды в монастырь, казалось бы, должны были зарубцевать зависть Генриха: земли и замки перешли в его владение. Однако неприязнь между братом и сестрой прирастала с каждым годом. И странным в этом было то, что Адельгейда не давала Генриху поводов враждовать с нею. Её отношение к старшему брату было всего лишь равнодушным. Он чувствовал это равнодушие и в ответ проявлял к ней агрессивность. И хотя многажды давал себе слово быть к ней милосердным, но это не получалось помимо его воли. Он и сегодня готов был совершить какую-либо мерзость за то, что Адельгейда заставила ждать его больше трёх часов. Он был убеждён, что сделано это умышленно, а не из-за того, что нельзя нарушить монастырский устав. Однако долго нервничать воинственному Генриху не пришлось. Он и десяти раз не прошагал из угла в угол кельи, как распахнулась дверь, появилась Адельгейда и за нею вошли двенадцать воспитанниц. Генрих каждую тронул рукой, посмотрел в их лица своими кошачьими глазами и остался недоволен. Он уже забыл, что не хотел тревожить княжну россов, неодолимое желание оказалось сильнее его здравого смысла. Увидеть немедленно, и ничего другого ему пока не надо.

Адельгейда заметила, как изменился в лице её брат, но ничем ему не помогла. Она усадила воспитанниц на скамьи, кои стояли вдоль стен.

— Государь, воспитанницы Кведлинбурга готовы выслушать тебя.

— Мы рады видеть вас, ваше величество, — неожиданно и громко сказала юная графиня Катрин Лузицкая, белокурая, живая и красивая девица.

— Тем проще мне с вами разговаривать, юные дамы, — ответил Генрих.
– Да будет вам известно, что германская армия усмирила непокорных по всей империи, наказан Рим, низложен самозваный король Герман Сальминский. В империи торжествует «Божий мир»! И по этому поводу мы, император, устраиваем по всей Германии увеселительные ассамблеи. Пришёл черёд ассамблей в Кведлинбурге и в Гамбурге. Потому воля моя всем вам почтить ассамблеи своим присутствием. Пришёл ваш час показать себя в свете! — воскликнул Генрих. — Завтра пополудни мои люди отвезут вас в Кведлинбург. Вас ждут радость и веселье!

Воспитанницы были в восторге. Они жаждали избавиться хоть на время от нудной монастырской жизни. И уж коль сам император их приглашает, как туг не воспользоваться счастливым слушаем. Но все они теперь смотрели на аббатису и ждали, что скажет она. Они молили её дать согласие. И Адельгейда сказала своё слово:

— Государь, над ними есть воля родителей.

Генрих замешкался с ответом, но выручила Катрин Лузицкая:

— Матушка аббатиса, мы помним, что воля императора превыше всего, потому нам должно быть на ассамблеях.

— И не забудьте о княжне Евпраксии. Ей быть непременно, — в упор смотря на сестру, произнёс Генрих.

— Княжны Евпраксии нет в обители, — сухо ответила аббатиса.

— Она здесь! Я это знаю, — возразил Генрих.

— Её нет. Но есть воспитанница, коя носит моё имя, и ей не быть на ассамблеях.

Грудь Генриха обожгло гневом. Но он сдержался, не закричал на сестру, лишь спросил:

— А ты готова почтить вниманием кведлинбургскую ассамблею?

— Нет.

— Ничего, как-нибудь я тебя приглашу. Ты не минуешь встречи с моими... гостями. — Генрих говорил тихо, но в каждом слове таилась угроза.

Адельгейда почувствовала её и, склонив голову, подошла к двери, распахнула её и строго сказала воспитанницам:

— Идите. Завтра будьте готовы к мессе.

Воспитанницы встали как по команде, поклонились императору и покинули келью. Адельгейда не закрыла за ними дверь.

— Ты своего добился, — сказала она брагу. — Потому завтра утром покинь мою обитель. А теперь оставь меня. — И аббатиса подошла к двери, намереваясь закрыть её за Генрихом.

Она смотрела на него спокойно и, как показалось Генриху, презрительно. «Ничего, я добавлю тебе горечи, чтобы презирала с основанием», — подумал император и вышел из кельи.

Генрих не внял требованию Адельгейды и не покинул утром монастырь. Несколько раз в течение утра он делал попытку увидеть княжну Евпраксию, но это ему так и не удалось. Когда монахини и воспитанницы возвращались с утреннего богослужения, он высматривал княжну среди них, но аббатиса спрятала княжну, и не против её воли, а по согласию с нею. Что ж, у россиянки был повод прятаться от императора, считала Адельгейда, потому как уже знала, что брат преследовал её.