— Братья, за мной! Охота на лис начинается! — И Генрих IV направился в дальние покои замка.

В пути николаиты разбились на группы. И первая из них, числом девять, кою вёл император, с шумом и гамом ввалилась в просторный покой, похожий на спальню. В нём был стол, уставленный яствами и вином, за ним — пространство, а дальше виднелись ложа под бархатными покрывалами. Императора и его спутников встретили девять обнажённых девушек, припоясанных пурпурными поясами. Маркграф Штаденский забыл, что недавно уже видел подобных красавиц. Он удивился и весело рассмеялся. Этот смех был подхвачен, наступило бесшабашное веселье. Все скидывали одежды, подхватывали девушек и вместе с ними устроили дикую пляску. Лишь император и его черноволосая красавица удалились вглубь залы и занялись своим увеселением. Ещё маркграф Штаденский после короткого взрыва веселья вдруг остолбенел и взирал на окружающее дикими глазами. Он словно прозрел после безумия и уже готов был убежать из вертепа. Но к нему подбежал могучий Деди и принялся стаскивать с него одежду, приговаривая:

— Так нельзя, любезный, тут все равны. Тут нет места смущению и стыду: Ты об этом помни! — И он увлёк обнажённого Генриха в толпу беснующихся.

Его подхватила рыжеволосая пышногрудая Эльза. Позже Генрих узнает, что это была одна из воспитанниц Кведлинбурга. Они недолго увлекались пляской одни. В покой ещё прихлынуло несколько николаитов. Они не мешкая скинули одежды и включились в шабаш, к Генриху и Эльзе примкнул потный рыжеволосый барон Бернард, и Эльза потянула их к ложу. Прозрение Генриха уже погасло, он вновь развеселился, привлёк к себе Эльзу. Она охотно приникла к нему, потому как сто ангельское лицо покорило её с первого взгляда.

А дальше всё пошло по заведённому николаитами обряду. Первенство отдавалось старшему по сословию. И когда Бернард бесцеремонно повалил Генриха и Эльзу на ложе, он смутился, потому как не ощутил в себе жажды близости. Да, Эльза была привлекательна, к ней влекло, и, если бы это случилось наедине, он бы попробовал испытать себя. Но под взглядом похотливого барона, ждущего своей очереди, он почувствовал себя беспомощным, мужское начало не давало себя знать, как у Бернарда. Он же ловко распластал Эльзу и в мгновение ока уложил на неё Генриха, приговаривая:

— Давай, давай!

Эльза попыталась помочь Генриху, но напрасно. Его детородное начало оставалось холодным. И случилось постыдное: Генрих сполз с Эльзы и попытался убежать. Однако это ему не удалось. Барон Бернард схватил его и громко позвал приятеля:

— Хельмут!

Тот был рядом, подбежал. Это был здоровенный, заросший чёрной шерстью детина, спросил:

— Чем тебе помочь?

— Да вот, держу твоё любимое блюдо.

— Ого чертей, как давно я не пробовал этого блюда! — крикнул Хельмут. Да тут же стянул с ложа Эльзу, крикнув: — Не мешай! — И взялся за Генриха. — Ну-ка подставляй свою красавицу!

Генрих попытался вырваться, гневно закричал. Но он оказался словно в пустыне: его никто не слышал. Два барона легко распластали Генриха на животе, и здоровенный Хельмут придавил его своей тушей. На Генриха свалилось не только насилие, но и позор.

Император сидел на возвышении, на коленях у него покоилась черноокая Бетина. Они любовались шабашем николаитов. Увидели они и то, как Хельмут, а следом за ним ещё трое одержимых баронов насиловали маркграфа Штаденского, но император был милостив к насильникам и закрыл глаза на то, что они творили над племянником императрицы Берты. В тайниках души он даже радовался, что бароны надели на Штадена терновый венец. Знал император, что по законам чести подобный позор смывался лишь кровью.

Шабаш продолжался. Вскоре, однако, произошло замешательство. Николаиты вдруг увидели, что юный маркграф Штаденский потерял сознание. Сам император подошёл к нему, потрепал по безжизненной щеке.

— Не рыцарской он породы, не место ему среди нас, — сказал он и велел одеть маркграфа, увезти в императорский замок.

Генрих открыл глаза спустя десять часов. Он пришёл в себя от острой боли в животе. Казалось, что кто-то разрывал его внутри острыми когтями. Он вновь закрыл глаза и застонал. Над ним склонилась его добрая тётушка императрица Берта.

— Что с тобой, ангелочек, что? Кто терзал тебя? — спрашивала она со слезами на глазах.

Но племянник лишь корчился, извивался и стонал. Берта велела позвать лекаря, сама пыталась успокоить страдальца, вытирала пот на его лице и приговаривала:

— Потерпи, голубчик, потерпи! Мы прогоним кошмары и вылечим тебя. Столько ты страшного наговорил, что и мне жутко стало.

Генрих ещё страдал от рези в животе, но постепенно телесную боль сменила другая, ещё более острая — душевная боль. Он понял, что в бреду о чём-то проговорился. Но о чём? Это было так важно знать, что он даже привстал и посмотрел на императрицу умоляющим взглядом.

— Тётушка, о чём я говорил в беспамятстве? Умоляю, тётушка, вспомни, скажи! — просил он.

Императрица поняла, что напрасно обмолвилась о том, что открыл племянник в бреду, и попыталась исправить ошибку.

— Ах, Генрих, тебе явились кошмары из детства, когда ты ложился спать голодный и тебе снились волки.

— Да, да, так и было, я вспомнил, — согласился Генрих. — Я даже видел тех диких зверей, которые терзали меня.

Берте стало легче. Никак не должен он знать, считала она, о том, что он поведал в бреду. Теперь это её, и только её тайна, если николаиты не разнесут её по всей державе.