В самом деле, какой-нибудь винт выдвигал тут сложнейшую геометрическую задачу. А гайка, обыкновенная гайка, уже давно ставшая для всех нас символом технической простоты, - даже гайка превращалась здесь в целый затейливый механизм из полутора десятка разных деталей. Маточная гайка, из-за которой спорили до хрипоты и вели долгое, упорное разбирательство вплоть до главного инженера завода. И все для того, чтобы добиться безупречно ровного, мягкого, плавного хода, с каким механическое плечо прибора должно потянуть механический палец. «С ума сойти!» - хватался за голову начальник цеха от все новых и новых конструкторских затей.

А затем еще… Для прибора нужен стол, на котором будет все монтироваться. Казалось бы, обыкновенный стол с глубокими внутренними отделениями. Но если учесть, что этот стол предназначен для такого прибора, что малейшее колебание его грозит разрушить всю основу измерения гребешков, что тут требуется целая система охранных шин, прокладок, амортизаторов, то и стол превращался в нелегкую задачу.

Или стойка, на которой должен быть подвешен в безупречном равновесии мотопривод с датчиком. Что в ней особенного на первый взгляд? Простая круглая болванка массивного сложения. Но эта болванка таила в себе немало коварств, выдавая их не сразу и при самых неожиданных обстоятельствах. Оказывалось, что ее нельзя даже тронуть пальцем. Нельзя поднести к ней зажженную спичку… Малейшее воздействие на нее, обычно никак не заметное, могло уже задавить те десятые и сотые доли микрона, которые должен вылавливать прибор.

Конструкторы Родимов и Фрейдгейм упорно воевали на своих чертежных досках с десятками капризов сверхчувствительного устройства.

Заботы и трения нарастали. Теперь главному конструктору приходилось держать множество разных расходящихся нитей все расширяющейся работы и связывать вместе. Георгий Иванович выслушивал отчеты, направлял, подтягивал, требовал… Словом, дело действительно заварилось.

В самый разгар этой работы и пришло известие о том, чего они так долго добивались, так ждали и отчаивались ждать и что отодвинуло даже на какой-то момент их собственные заводские волнения. Наконец-то вопрос о лаборатории электротехнического института получил движение! Вопреки всем ведомственным разграничениям и перегородкам. Институту было дано указание: помочь заводу в создании прибора высокой точности. Указание из Совета Министров. Вон куда должна была подняться просьба завода, чтобы заводские конструкторы смогли прийти для общей работы к сотрудникам исследовательской лаборатории.

И вот мы входим вместе с заводскими конструкторами в калитку института, за высокую стрельчатую ограду, обнимающую широко раскинутую обширную территорию. Идем по асфальтовой дороге мимо гладких серых бетонных зданий с поясами окон и кругами электрических часов над входами, мимо длинного сквера, уходящего куда-то далеко в сторону, идем к большому корпусу, который стоит в глубине двора. Там, на третьем этаже, среди множества других помещений, находится лаборатория номер шесть. Лаборатория, где работает со своими сотрудниками Александр Иванович Бояров.

Широкий коридор, бледно и холодно освещенный трубками дневного света. Справа и слева - ряды дверей в неглубоких нишах, совершенно одинаковых и одинаково наглухо закрытых, за которыми то что-то гудит, то потрескивает, то хранит строгое, значительное молчание. Электрическая наука совершает там за дверями свои таинства.

Вот это здесь. На ваш стук не сразу, чуть погодя, щелкает замок, и чья-то рука тихо и не спеша приоткрывает дверь. Яркий дневной свет, особенно теплый и живой после искусственного освещения коридора, бьет оттуда, из-за двери, откуда вы слышите негромкое и довольно равнодушное: «Войдите».

Светлая, очень светлая комната. Сразу и не скажешь, большая или нет, - так она заставлена столами, лабораторными столиками, полками, где всюду какие-то аппараты, приборы, ящики, экраны и циферблаты, катушки и провода… Стоит вам на что-нибудь облокотиться, как вас тотчас же предупреждают: «Осторожно, может быть под током!» Словом, исследовательская электролаборатория.

Мы пришли сюда не потому, что это какая-то особо выдающаяся лаборатория, в которой произошли открытия, потрясшие науку. И не потому, что имена людей этой лаборатории получили громкую славу. Мы пришли сюда, чтобы увидеть ту скромную черновую работу изо дня в день, напряженно-кропотливую работу, какая нужна была для появления задуманного прибора. Как и в десятках и сотнях других лабораторий, здесь совершаются ежедневно свои малые открытия, свои незаметные, но постоянные достижения, из которых, собственно, и складывается общий поток развития новой техники, технического прогресса.

Здесь, в этой комнате, и предстояло теперь создать всю электрическую основу прибора. Электрический рычаг, который мог бы наглядно рисовать мельчайшие гребешки, вызывая их из самых потаенных глубин невидимости. Электрический мозг, который был бы способен производить мгновенно математическую обработку поверхности. Здесь-то и найдут наконец свое продолжение проводочки датчика. Палец, связанный с нервной сетью прибора.

Александру Ивановичу Боярову не приходилось собирать сотрудников и держать речь о начале новой работы. О сложности, об ответственности… Когда проводишь часы труда вот так, вместе, в одной комнате, в таком тесном соседстве, все то же самое можно сказать почти на ходу, не отрываясь от записей или опыта.

–  Завтра приедут с завода, - сказал Александр Иванович из-за своего стола.
– Привезут механику. Надо подготовить место, убрать лишнее.

–  Монтажные панели потребуются?
– спросил техник Марк Вятич, сидя верхом на табурете и склонившись над ящиком сопротивлений.

–  Это надолго?
– спросила техник Мила Платонова, перебирая мелкие детали на стеллаже.

Больше никто ничего не спросил, так как больше никого и не было в этой комнате.

Можно было подумать: приедут заводские конструкторы в лабораторию, привезут механику для прибора, привезут датчики с иглой - и тотчас начнется пристройка к этой механике всяких электрических чудес.