Шрифт:
Потом вернулась боль. Рассудок напоминал дымящиеся руины. Дженни вновь почувствовала, как липнут к спине клейкие от крови лохмотья; отзвуки темных заклинаний сдавливали сердце.
Ухватившись для поддержки за изогнутый плечевой рог, она еще раз взглянула на заострившееся меловое лицо, осыпаемое частым дождем. Кто-то поддержал ее за локоть, и, оглянувшись, Дженни увидела, что это Трэй. Причудливо окрашенные волосы облепляли бледное личико. Это был первый случай, чтобы кто-нибудь из людей, кроме самой Дженни да еще, пожалуй, Джона, осмелился подойти к дракону так близко. А потом к ним присоединился и Поликарп. Рука его была обмотана обрывком черной мантии, а рыжие волосы почти полностью спалены еще во время прорыва Зиерн сквозь узкую дверь из подвалов Цитадели.
Белые клубы вырывались волнами из дверного проема. Дженни закашлялась; едкий дым обжигал легкие. Впрочем, кашляли все, кто находился в нижнем дворе, — казалось, Бездна объята пламенем.
Но самый надсадный кашель послышался из подвала. Потом в темной щели возникли две фигуры; та, что пониже, опиралась на руку той, что повыше. В бледном свете пасмурного дня на измазанных сажей лицах блеснули линзы очков.
Выбравшись из клубов едкого дыма, оба остановились. Все в нижнем дворе вгляделись оторопело в этих странных выходцев из Бездны.
— Малость не подрассчитали со взрывчатым порошком, — несколько смущенно объяснил Джон толпе.
17
Дженни очнулась лишь через несколько дней после того, как Джон и Гарет взорвали Камень.
Не обращая внимания на дождь и дым, они сбивчиво рассказывали Поликарпу, как им удалось найти дорогу к тем вратам, возле которых были свалены мешки со взрывчатым порошком, когда свет в глазах Дженни начал медленно меркнуть. Память сохранила о дальнейшем смутные обрывки: кажется, ее подхватил Моркелеб и бережно перенес в когтях под дощатый навес в верхнем дворе Цитадели. Более ясно вспоминался голос Джона, запрещающий Гарету и другим следовать за ними:
— Да не помогут ей ваши зелья! Он и без вас обойдется…
Хотела бы она знать, откуда это стало известно Джону. Хотя Джон всегда понимал ее лучше, чем кто-либо.
Моркелеб исцелил ее по-драконьи, как сама она когда-то исцелила его. Тело восстанавливалось быстро: яды выжигали сами себя в венах, воспаленные раны, оставленные жадными ртами твари, затягивались, оставляя округлые зловещие рубцы размером с ладонь. «Это уже на всю жизнь, — разглядывая их, думала Дженни. — Как шрамы Джона…»
Разум восстанавливался куда медленнее. Раны, нанесенные Зиерн, затягиваться не желали. И хуже всего было сознание, что чародейка права: всю жизнь Дженни губила свой талант, и не потому, что судьба лишала возможностей развить его, а просто из трусости.
«Все твое принадлежит тебе, — когда-то сказал Моркелеб. — Стоит лишь протянуть руку».
И она понимала, что так оно и есть.
Чуть повернув голову, из-под дощатого навеса можно было видеть дракона, возлежащего у дальней стены в негреющих лучах солнца. Тысячи звучащих нитей соединяли теперь их души, разумы и жизни.
Однажды Дженни спросила, почему он не покинул Цитадель и зачем ему было нужно лечить ее.
«Ведь Камень взорван, — сказала она. — Тебя больше ничего не связывает с этим местом».
И тут же ощутила, как шевельнулось раздражение в его душе.
«Я не знаю, колдунья. Сама себя ты исцелить не можешь, а я не хочу видеть тебя искалеченной».
Однако слова-образы, возникавшие в ее мозгу, были окрашены не только раздражением; сквозили в них и память о недавних страхах, и тайное смущение.
«Но почему? — спросила она. — Ты же сам часто говорил, что драконам чужды дела людей».
Его чешуя встопорщилась с сухим шорохом и улеглась снова. Дженни помнила, что драконы не лгут. Вот только правда их подобна лабиринту — слишком уж легко в ней заблудиться.
«Так оно и есть, — ответил он. — Так было и со мной, пока ты не исцелила меня. Моя магия разбудила твою, но и ты разбудила во мне что-то такое, чему нет названия на языке драконов. Видно, не одна только власть Камня запрещала мне лететь на север. Я не хочу, чтобы ты умерла, как умираете все вы. Я хочу, чтобы ты летела со мной, Дженни, хочу, чтобы ты стала одним из нас и обрела ту власть, к которой стремилась всю жизнь. Эта жажда сильнее песни золота, которую мы слушали вместе. Почему — не знаю. А ты? Разве ты сама не хочешь этого?»
Вопрос остался без ответа.
Не стоило бы Джону вставать с постели, но, как только Дженни очнулась, он, конечно же, приковылял по ступеням в верхний двор и присел на краешек узкого ложа. Оглаживая ее волосы, как в те дни, когда Дженни, покинув каменный дом на Мерзлом Водопаде, приходила погостить в Холд, он рассказывал ей о том, что случилось за эти дни: о снятии осады с Цитадели, о возвращении гномов в Бездну, о делах Гарета и о подборе книг для библиотеки Холда, — просто рассказывал, не вынуждая Дженни ни отвечать, ни задумываться. И все-таки каждое его прикосновение вызывало боль, сравнимую лишь с болью от злобных заклинаний Зиерн.