Мне это было знакомо. Я также занимался радиоделом и хорошо понимал все, о чем говорил старшина. Один раз даже поправил его.

–  Тебе бы, парень, надо на стрелка-радиста учиться, - заметил Афанасьев.

Я начал длинно и путано рассказывать, как мечтал раньше о море, а сейчас мечтаю о полетах.

Старшина слушал внимательно, покусывая травинку, изредка поглядывая на меня. Когда я закончил, неожиданно предложил:

–  Приходи-ка вечерком в радиокласс. А потом, если из тебя выйдет толк, можно будет попросить командира, чтобы перевел в стрелки-радисты.

Я с радостью согласился.

В тот же вечер я старательно выстукивал телеграфным ключом точки и тире. Афанасьев сердился:

–  Не так нужно. Ты послушай, как звучат цифры и буквы. Вот, например, цифра «два»: «Я-на-гор-ку-шла».

Я прислушивался. Действительно, зуммер издавал звуки, очень похожие на слова, которые скороговоркой произносил Афанасьев. Многие цифры и буквы сразу запоминались на слух. Буква «ф» звучала, как «тетя Катя», цифра «семь» - как «дай, дай закурить».

Часа через два Афанасьев отключил батарею и объявил:

–  На сегодня хватит. Не особенно важно, но все-таки ничего…

Уже через месяц я сравнительно сносно принимал и передавал радиограммы, мог настроить передатчик и приемник.

Как- то утром, когда начались учебные полеты по кругу и в зону, старшина сказал мне:

–  Успехи у тебя в теории неплохие. Теперь нужно попробовать воздух. Попроси командира эскадрильи, может быть разрешит полетать в учебном самолете, в кабине радиста. Объясни, в чем дело.

Подумав немного, добавил:

–  Сходи сейчас. [9]

Воздух

Самолет шел на посадку. Метрах в пятидесяти, за полотнищами, выложенными в виде огромной буквы «Т», его «поддуло» ветром, он чиркнул о землю правым колесом, чуть не задев ее плоскостью, взвился, как норовистый конь, и, коснувшись земли тремя точками, побежал по аэродрому подпрыгивая. Зарулив к старту, летчик подошел к командиру эскадрильи с рапортом. Я узнал лейтенанта Косыгина.

–  Как садишься, лейтенант? Плохо садишься!
– сердито перебил его капитан Сулиманов.

Обычно спокойный и уравновешенный, капитан в минуты раздражения переходил на «ты», начинал говорить быстро, резко, с восточным акцентом.

–  Ветер был?

–  Был, товарищ капитан.

–  Почему не учел ветер? Почему крен не дал? Почему «козла» делал?

–  Виноват, товарищ капитан, не рассчитал.

–  Не рассчитал?
– все сильнее раздражался командир.
– Машину угробишь, людей угробишь, потому что учиться не хочешь!

Лейтенант молчал, чувствуя свою вину.

–  Сделаете еще пять полетов по кругу с инструктором, - уже спокойнее, отчеканивая каждое слово, сказал командир.
– Летать самостоятельно не будете до тех пор, пока не научитесь отлично садиться. Если еще раз совершите такую посадку, от полетов отстраню!

Капитан резко повернулся и заметил меня.

–  Вам что?

«Не вовремя», - мелькнула мысль. Но отступать было поздно.

Волнуясь, стараясь быть как можно более кратким, я изложил свою просьбу и старался угадать по его лицу - разрешит или не разрешит?

Но капитан не разрешил.

–  Зайдите ко мне вечером, - коротко бросил он и посмотрел вверх, отыскивая глазами взлетевший самолет…

И вот я в кабинете командира эскадрильи. Кивнув на стул, он продолжал что-то доказывать по телефону. Я понял, что капитан говорит со штабом полка. Украдкой рассматривая [10] его, я стал вспоминать все, что знал и слышал об этом человеке.

Во время войны с белофиннами он командовал звеном бомбардировщиков. На левой стороне груди золотом с эмалью поблескивал орден Красного Знамени. Рассказывали, что в один из боевых вылетов самолет капитана был сильно задет снарядом зенитной артиллерии. Он приказал по радио ведомым пристроиться к командиру эскадрильи и, выйдя из строя, все же зашел на цель, сбросил бомбы и только тогда, на одном моторе, с поврежденным рулевым управлением, сам раненный в руку, повернул назад, перешел линию фронта и хорошо посадил самолет на ближайшем аэродроме.

Я знал, что командир строг. Он редко шутил и улыбался, требовал точности, порядка во всем и не прощал случаев недисциплинированности и небрежности. Однажды одному из механиков капитан сделал замечание за то, что у него разбросан инструмент. А в другой раз, когда у этого же механика обнаружил грязные части мотора, объявил десять суток ареста.

Командир был немногословен. Приказания отдавал краткие, четкие и не любил, чтобы его переспрашивали.

В душе я побаивался его.

«Окончит разговор, - думал я, - и начнет распекать за то, что суюсь не в свое дело».