Посетовал прапорщику- Что за народ! Никак не хотят ускоряться. Так и будем с ними плестись в хвосте перестройки и гласности!

Этапники угрюмо прошли мимо. Вася- мент поправил на поясе дубинку.
– Поменьше пизди!- Посоветовал он- Здоровее будешь!

Сегодня была смена капитана Алексеева.

Я ждал его- педантичного, тщательно выбритого, невозмутимого. Алексеев хорошо знал меня, я всегда чувствовал его расположение. В небрежно накинутой на плечи шинели он был похож на адмирала Колчака.

Я уже говорил ему об этом пару лет назад, когда после встречи Нового года стоял в клетке. В тот раз я попал в точку. Колчак был его кумиром. Алексеев объявил мне персональную амнистию и выпустил из клетки в отряд.

На этот раз всё было гораздо серьёзнее.

Я стою в клетке. Воняет мочой. Видно кто- то здесь обоссался до меня.

Капитан выписывает постановление. В конце коридора мелькает Женька. Его повели к кумовьям.

* * *

Снова бетонные серые стены.

Забиться бы в угол и завыть там по-волчьи от тоски. И так получить хоть чуточку сил.

Может быть мне и в самом деле начать молиться?

* * *

Через трое суток дверь камеры открылась.

– Осуждённый, была команда "подъем! Встать!" - Дежурный по ШИЗО прапорщик Лаптев пнул по нарам.

На пороге, закрыв проём телом, стоял зам по режиму майор Бабкин.

Он только что вернулся из отпуска и сейчас с грустью думал о том, что сука- жизнь опять заставляет его с самого раннего утра разбирать косяки

мелкоуголовной швали.

Бабкин смотрит на меня с нескрываемой грустью.

– Гражданин майор…

– Молчать!

Встревает Лаптев.

– Он вообще отпетый, товарищ майор!

– Не понял,– вздрагивает Бабкин.

– Вчера ночью через решку кричал.- Поясняет прапорщик.

Заместитель начальника колонии терпеть не может алкоголика Лаптева. Он морщится.

– Ладно, ладно. Иди! Мы тут сами разберёмся.

Когда Лаптев выходит, Бабкин осуждающе качает головой.

– Нашёл время по шизнякам сидеть, на воле дел невпроворот. Ладно, рассказывай, что случилось?

Я рассказал вкратце.

Александр Иваныч чертыхнулся.

– Блять, а без мордобоя было нельзя? Или ты все вопросы решаешь как тогда в кабаке?

Бабкин натянул фуражку на лоб, толкнул уже дверь, чтобы выйти, но снова остановился и сказал:

– Ладно, Бог не фраер. Разберёмся.

На следующее утро Бабкин пришёл снова.

– Допросил я твоего, Гену. Дал полный расклад. Даже бить не пришлось. Прямо не Гена, а Мата Хари. Выполнял поручение завхоза седьмого, дружбана твоего заклятого, Гири. Рассчитывали, что тебя снимут. А на твоё место поставят Гиляревского.

Ладно, из ШИЗО пока не выпущу. А то побежишь счёты сводить, дуэлянт херов!

* * *

Пока я парился на киче, освободился Асредин. Видно кто- то крепко хлопотал за него на воле.

Асредину пересмотрели приговор. Сбросили полтора года. Рано утром вызвали на вахту с вещами. Он ушёл и больше не вернулся. На следующий день подъехал к зоне на чёрной «Волге», в строгом костюме с галстуком. Что-то кричал, передавал приветы.

Говорят, что за рулём машины была какая то женщина. Крыса освободилась вместе с ним.

Больше я их никогда не видел.

* * *

В начале мая, через неделю после моего выхода из ШИЗО, в лагерь приехал суд: судья, прокурор, двое народных заседателей со скучающими равнодушными лицами.

Пели птицы. Ласково светило весеннее солнце.

Я всё- таки вышел условно- досрочно. Ошалевший от свободы, весны. Пьяный от счастья.

Всю последнюю ночь перед освобождением я пролежал с открытыми глазами, без сна. О том, что впереди, я не думал. Это было непостижимо. Четыре лагерных года стояли предо мной, и я вновь переживал каждый день, каждую минуту своего заключения.

Как новые впечатления мне нужно было пережить, чтобы никогда больше не видеть и не вспоминать лагерь? Как вырвать из сердца память о том, что я видел своими глазами?

Прощание было недолгим. Провожая меня Женька сказал:

– Завидую тебе... Весна! На воле из под юбок робко пробиваются голые коленки... Иди уже, ладно. Оставляй меня одного в этом жестоком мире! Надеюсь, пришлёшь хоть пачушку сигарет, как разбогатеешь!

За спиной захлопнулась железная дверь.

Меня опять никто не встречал. Виталик не приехал.