Этот человек делает, как она велит. Затем опять поднимает взгляд на меня и как-то нервозно пожимает плечами.

– Здравствуй, - говорит он, а у меня ответить даже язык не поворачивается. Я знаю, я должна сказать хоть что-то. Должна! Но не выходит. Внутри вдруг становится так тяжко, что я отворачиваюсь, не найдя в себе сил смотреть в такие похожие, зеленые глаза.

– Это Зои, - будто мне пять лет, сообщает блондинка. Она подтаскивает меня к себе и крепко стискивает за талию. – Я хочу быть уверена, что за эти три месяца с ней ничего не случится. Просьба личная. В документах вы ее не найдете. Просто мне будет спокойнее, если вы дадите слово.

– Наталья, я и рад вам пообещать, что все сложится без происшествий.
– Происшествий? Это так он называется внезапно объявившуюся семнадцатилетнюю дочь? Что ж, отличное определение. И ведь не скажешь – ошибка молодости. Куда приятнее звучит «огромное недоразумение». – Может, пройдете? – продолжает он. – Прошу, заходите. Вы долго ехали и, наверняка, устали. Мы приготовим гостевую комнату.

– Нет, спасибо.

Затем блондинка вдруг поворачивается спиной к этому человеку и кладет крепкие ладони мне на плечи. Она смотрит мне прямо в глаза, и я чувствую себя ужасно глупо, но не сопротивляюсь. Поджимаю губы и жду, когда же эта странная женщина скажет уже то, что накипело.

– Ты – не твоя мать. – Пожалуй, это самое неожиданное напутствие. Оно бьет по моему лицу, как пощечина, и я обижено свожу брови. Хочу ответить, вырваться, однако блондинка продолжает. – Вы можете походить внешне, и я не сомневаюсь: внутри вы также поразительно схожи. Правда, это ничего не значит.

– Ясно.

– Подожди. Послушай.

– Зачем? Вы говорите не о моей матери. Вы говорите о том, кем она являлась для вас, для окружающих, для остальных. Но вы понятия не имеете, какой же она была на самом деле. Так вот знаете? Я хочу быть ею! И это не стыдно.

– Я не имела в виду, что…

– Да. Вы не виноваты. Все это самолюбие людей, будто они, действительно, понимают жизнь. Ни черта вы не понимаете. И не пытайтесь понять. Все равно промахнетесь. Поэтому я просто хочу сказать вам спасибо, и все на этом. Не лезьте ко мне в душу, Наташа. – Впервые я называю ее по имени, и блондинка растеряно хмурит нос. – Пожалуйста. Мне это не нужно.

– Я хочу, чтобы у тебя все получилось.

– Я тоже этого хочу.

Пожимаю ладонь социальному работнику и киваю. Знаю, она не специально, она не понимает, она не может понять, ведь никогда не ощущала ничего подобного, и поэтому пытаюсь утихомирить в груди обиду и злость. Нельзя испытывать ярость лишь от того, что другим твои чувства не знакомы. Когда-нибудь они изменят свое мнение. А если не изменят – и, слава Богу, ведь изменить его смогут только паршивые события.

Блондинка уезжает. Я смотрю, как десятка скрывается за поворотом, и внезапно осознаю, что за моей спиной стоит он. Черт. Совсем забыла! Лицо мгновенно вспыхивает: то ли от гнева, то ли от стеснения, но я вдруг решаю вести себя смело и резко оборачиваюсь. Да. Так и есть. Этот человек небрежно облокачивается правым плечом о потертый, сероватый фонарь, и я бы поверила в то, что ему комфортно и запросто вот так вот стоять передо мной и криво улыбаться, если бы не красные пятна, вскочившие у него на шее.

Этот Константин высокий. Стройный. Волосы у него короткие и светлые, немного рыжеватые. Почему-то морщусь, понимая, что еще вчера сама ходила с похожим цветом волос.

– Не знаю, с чего начать, Зоя, - наконец, признается он, но я тут же вставляю:

– Зои.

– В смысле?

– Не Зоя, а Зои.

– Прости. – Он откашливается. – Знаешь, я хотел сказать, что мне очень жаль. Маргарита была чудесным человеком, что бы и кто о ней не говорил.

– Поэтому вы ее бросили? – я не произношу этот вопрос со злостью или с гневом. Скорее я просто хочу понять, что же случилось, и почему мои родители так и не стали крепкой, дружной семьей. Мужчина пожимает плечами и громко выдыхает:

– Это сложно. Не думаю, что стоит говорить об этом прямо сейчас. На пороге. Давай пройдем в дом, я все тебе покажу. Не волнуйся, слышишь? Я, правда, сожалею и хочу помочь.

Так и хочется заорать: да не нужна мне твоя помощь! Мне нужен был отец, моей маме нужен был муж! Нам нужна была опора, поддержка, любовь, защита, но у нас ничего из этого не было. Ничего! Но я не произношу и звука. Пусть во мне и бушует дикий пожар, поддаваться эмоциям безумно глупо, ведь что бы я ни кричала, о чем бы ни говорила – факт остается фактом: идти мне некуда. Этот человек – моя единственная надежда хотя бы на какое-то будущее.

Константин водит меня по роскошным, огромным комнатам, то и дело, отвлекаясь на звонки. Что ж, работы у него и, правда, завалом, иначе как объяснить то, во что эта семья превратила свой обычный, трехэтажный коттедж? Я никогда не видела ничего подобного, но стараюсь держать себя в руках и не расширять глаза слишком уж часто. Также я стараюсь не вздыхать, не охать, не каменеть при виде огромного, полукруглого телевизора, занимающего в зале больше места, чем моя прежняя кровать. Хожу по этим хоромам и думаю: как же такое возможно, что люди живут настолько по-разному? Все мы работаем, все мы стараемся достичь лучшего, однако кто-то ест из одноразовой посуды, а кто-то десять минут только раздумывает над тем, каким именно по счету ножом отрезать рыбу. Разве не абсурд? Да, оплата каждому своя: кому-то повезло больше, кому-то меньше, и, естественно, мы никогда не избавимся от этого пресловутого социального неравенства, ведь иначе это будет так сильно противоречить нашей человеческой натуре. Однако есть ли предел этому безумию? Я два года почти ничего не ела, делила с мамой один кусок мяса на двоих – и то не каждый день. Что же в это время делали люди с данной улицы? Сомневаюсь, что их проблемы хотя бы каким-то образом соприкасались с нашими.