— Вы представляете себе, как чувствует себя человек, у которого нога отрезана так высоко, что нельзя носить протез? Или с изуродованным лицом?.. — с болью проговорил Осьминин.

— Но ведь война, Андрей Григорьевич!..

— А когда войны не будет?! По нашей вине останутся люди, изуродованные на всю жизнь!

— По вине фашистов!..

— Плохо лечим, — тихо сказал Осьминин. — Стыдно!..

— Но с вами-то что? — все еще стоя посреди комнаты, спросила я.

— Что ты принесла с собой? — ответил он на вопрос вопросом.

— Камфару, строфантин. Комиссар сказал…

— Он уже разбирается в медикаментах? — усмехнулся Осьминин.

— Нет, — смутилась я, — он просто сказал, что вы жалуетесь на сердце, и я подумала, что…

— Правильно подумала, — кивнул Осьминин. — Набери два кубика камфары.

Я раскрыла чемоданчик и, сняв перчатки, стала протирать руки ваткой, смоченной в спирте.

— Экономь спирт, — сказал Осьминин.

Я промолчала.

— Эфир есть?

— Да, конечно.

— Набери двадцатипроцентную камфару и сделай ее на эфире. Поняла?

Да, конечно, я поняла. Он хотел, чтобы камфара медленнее рассасывалась и действовала бы дольше.

Пока я доставала шприц, иглу, набирала лекарство, Осьминин закатал рукав рубашки.

— Может быть, лучше в мякоть, в ягодицу? — неуверенно спросила я.

— Мякоти на мне сейчас не найдешь, — с усмешкой ответил он. — Коли в руку.

— Может быть, введем еще и строфантин? — сделав укол, спросила я.

— Пока достаточно и камфары.

— Как вы себя чувствуете?

— Если ты имеешь в виду результаты инъекции, то прошло еще мало времени. Впрочем, сейчас проверим.

Он стал щупать себе пульс.

Только сейчас я услышала едва различимый стук метронома. Он доносился из укрепленной на стене черной тарелки. И мне показалось, что это стучит пульс Осьминина. Ровно и спокойно.

— Давайте я буду считать, — предложила я и, отдернув рукав ватника, кивнула на свои часы.

Осьминин улыбнулся и покачал головой.

— Немного получше… — сказал он. — А ты, кажется, окончила два или три курса мединститута? Пора научиться определять пульс без часов.

Я стояла в нерешительности, не зная, уходить мне или еще остаться. Снова спросила, чтобы только не молчать:

— Как вы себя чувствуете?

— Не волнуйся. Я чувствую себя удовлетворительно. Ты начала вести дневник?

— Еще нет, Андрей Григорьевич, — виновато сказала я.

— Почему?

— Ну… очень много работы. Вы сами знаете. Не до того.

— Дневники люди вели, замерзая на полюсе. В тюрьме перед смертью. Кровью на стене, если не было бумаги. В дневниках, которые пишутся в удобном кабинете, не всегда содержится правда.

— Но, честное слово, мне не о чем писать, Андрей Григорьевич, — взмолилась я, — я же самый обычный человек! Люди, о которых вы говорите, видели, знали то, что неизвестно миллионам других! А то, что вижу я, переживают сейчас сотни тысяч ленинградцев. К чему же…

— Вы принесли с собой тетрадь? — сухо прервал меня Осьминин. — Выньте ее и сядьте за стол. И поставьте туда коптилку.

Он произнес эти слова слабым голосом, но тон его был категоричен.

Я послушно вынула из чемоданчика тетрадку, перенесла в тумбочки на стол коптилку.

— Чернила и ручка там есть, — сказал Осьминин.

На столе действительно стояла массивная бронзовая чернильница. Рядом лежала ручка.

— Откройте тетрадь и пишите!

Теперь, когда я перенесла коптилку, лица его не было видно.

— Пишите, — требовательно повторил он. — «В декабре 1941 года госпитальные служащие получали на завтрак стакан кипятку без сахара…» Почему вы не пишете?

Я откинула крышку чернильницы, но напрасно тыкала туда пером.

— Чернила замерзли, Андрей Григорьевич, — беспомощно сказала я.

— Да, верно, я забыл, они уже давно замерзли. Откройте правый ящик стола. Там должны быть карандаши. Найдите химический.

Я сделала, как он велел: нашла карандаш, послюнявила отточенный конец и попробовала его на пальце, чтобы убедиться, что карандаш действительно химический.

— Нашли? — спросил Осьминин.

— Нашла, — покорно ответила я.

— На чем мы остановились? Впрочем, давайте сначала. «В декабре госпитальные служащие получали на завтрак стакан кипятку без сахара и триста граммов плохо пропеченного, с различными примесями черного хлеба». Поставь скобку, напиши: «суточный паек» — и закрой скобку. Записала?